– Эй. Уголек. Это ж скока тебе годков стукнуло еще вначале лета?
— 18…
— И чт… Ооооо.
Молчать. Молчать. Ему надо было молчать. Но тело и реакции на слишком многое говорили за него. Оно всегда говорило больше слов. Но за этот год кое что переменилось и сильно. Слишком сильно. Потому что, то и дело замирая и смотря в сторону окна, Коин…
Нет нет нет Хватит. Даже не думай!
И, мотая головой, парень не думает. Старается не думать, но это порой так… сложно. До невозможного. Каждый раз, когда есть вишневые пироги. Каждый раз, когда решает отдохнуть от городской суеты. Каждый раз, когда уже осмелевший Зернышко сам прыгает к нему в кровать и, подбираясь под руку, засыпает. Сложно не думать, когда порой сквозь сон словно чувствуется касание. Мягкое. Нежное. Трепетное. Сложно не думать, когда, смотря на крыши и в лица, ждешь. Надеешься увидеть хоть краем глаза, чтобы понять — с ним все хорошо.
О кто этот “с ним”? Незнакомец, решив помочь которому, Коин вляпался во столько историй, что все кажется лихорадочным сном. Но… но вот на колени прыгает джеколап. Вот в ящике нижнем лежат так и не тронутые деньги, что дали ему тогда за зелья. Вот на плечах — теплое шерстяное одеяло. Мягкое, не колючее. Волшебное буквально. И каждый раз болью режет память о кошельке втором. Кинутом к ногам, словно подачка. Память услужливо кидает то, насколько ему дурно среди людей. И вот… Он снова здесь. Снова, потому что его так легко куда-то затащить, сколько бы он не противился. А вокруг… вокруг снова буквально кошмар.
Нагие тела не то, что может пугать тех, кто живет здесь. Что девицы, что парни порой бегут буквально по лету в воду, спасаясь от жары. У лекарей то и дело картины еще более открытые. Его не страшили женщины, что порой буквально уже в почти прозрачных тканях ходили то тут то там, в открытую и вульгарное даже продавая свое тело. Ему было дурно от тесноты, духоты, людского смеха и музыки. Люди. Их было много, много. Слишком много. Духи, масла. Касания. Руками. Перьями.
— Мальчик мой, а что ты спрятался и укрылся, м? Давай приласкаю.
Голос, что шепотом буквально обжигал ухо. Следы помады, что остались на скулах. Бежать. Но он не мог, так как, словно ожидая от него такого, у входа волком сидит один из уже не знакомых, так, человек, с которым они часто были на смене. И смотрит. Смотрит, выжидая, когда Коин спустится со второго этажа, куда пускают только тех, кто положил монеты на стойку или меж грудей избранницы. Отпрянув в буквальном испуге от весьма красивой по его мнению женщины в корсете столь глубоком, что при некоторых движениях видны уже были соски, Коин все же сбежал. Укрылся в темном углу, где, сжавшись, в темных своих одеждах был едва приметен. Много. Слишком много людей. Касаний. Запахов. Звуков. Дыхание сбивалось и едва поддавалось попыткам сделать то ровнее. В ушах стоял гул, как после удара хвостом. Но здесь было безопасно. Хоть какое-то время. Запястье сжала сильная рука.
— Ай! Отпусти!
Но его тянут. Тянут за собой, больно сжимая руку. Позвать бы на помощь, но, словно язык проглотив, Коин знает - не придут. Потому что за некоторыми из дверей тут звучат такие же крики, что были частью игры, что сводила некоторых буквально с ума. Стало страшно. Но, всматриваясь в спину, парень вдруг чуть расслабляется, не зная почему. Голос? Этот голос – злой, уставший, словно пьяный. Эти голосом говорится про плату, но… почему, почему? Незнакомец сильный. Его рукам противиться сложно ивроде бы должно быть страшно. Страшно и становится, когда тот замирает над ним сверху. Но свет… этот голос. Мелькнувшая недалеко тень… Неверие секундное. До тех самых пор, пока не звучит столь особенно — что? — прозвище.
— Ноктис…
Не вопрос. Утверждение. На выдохе снова повторяя это имя, Коин руками тянется к нему и прижимает к себе, обнимая за шею. Его окутывает словно запах вина и того самого холодного ветра, что в памяти отложился с первой встречи.
— Ты жив… Боги, я так переживал, что с тобой, прости, вами, что-то случилось.
Сжимая со всей силой, что была в этих руках, парень зажмурился и, кажется, впервые за весь этот вечер смог расслабиться. В их последнюю встречу было тоже прохладно, если не холодно. Но с ним… этим едва знакомым мужчиной, было безопасно. Безопасно настолько, что сковывающее уже как месяц напряжение медленно отступало. Мягко отпуская того и смотря снизу вверх, не зная уже, куда деть руку, он сделал то, что делал слишком часто, когда обнимал сестру. Аккуратно, лишь кончиками пальцев начал перебирать пряди волос у затылка, смотря чуть в сторону. В свете скудном, было видно, что за это время он исхудал, что под глазами пролегли огромные синяки, а на шее из под одежды был виден начавший уже заживать ожог. Сделав новый вдох и зажмуриваясь, Коин снова тесно прижал мужчину к себе, больше так и не отпуская. Лишь когда собственное сердце перестало биться испуганной птице, он открыл глаза, с улыбкой смотря в сторону белоснежного зверька.
— Привет, снежная принцесса. Присмотрела за ним, да?
Мягко посмеявшись и повернув голову, парень начал внимательно всматриваться в лицо и глаза Ноктиса, подмечая для себя те изменения, что могли произойти с ним за это время.
— Как ты? Можешь не отвечать. Наверное. Выглядишь, словно отпахавший неделю без сна драконюх, – снова посмеявшись выдохнув, расслабившись лишь сильнее. — Это будет нагло. Наверное. Я не знаю. Но… Можно сбежать? Вместе с тобой. Куда угодно.
Закрывая глаза, Коин до скрипа слышного сжал одежду у груди мужчины, кусая по привычке губы. Кровать здесь — мягкая, Боги, какая же мягкая. Но она была чужой. Она пахла сладостью приторной и ложью. Здесь снова мурашки шли по телу. А в руках этих было слишком спокойно и безопасно. Настолько, что хотелось говорить и делать глупости.
— Ноктис… то одеяло. Это…ты? Если ты то… Спасибо. Оно теплое. Очень. И мягкое. Как шерстка Нилы. В нем хорошо спиться.
Поворачивая голову, парень слишком привычно и быстро выцепляет силуэт зверька. Потому что с ними всегда спокойнее. Потому что с ними ему лучше, чем с людьми. Потому что во всем мире было два человека, с которыми было спокойно. Люк и Кири. И почему-то… спокойнее порой было с Ноктисом. Глупость? Возможно. Но сейчас именно рядом с ним шум в голове пропал.