В ушах — шум. Голова — кругом. Мир расплывается и отдается яркими красками, пока чётким остаётся одно. Человек, ворвавшийся в его жизнь. Человек, что словно пригоршня снега за шиворот. Внезапен. Но вызывающий слишком многое. Слишком много странного. Потому что из разу в раз столь легко выбивал почву из-под, словно её там никогда и не было. И, не давая подняться на ноги, ведь сбивал с ног словно. Так, по словам тех, кто бывал в море, себя ведут волны. Они сильны, разные, накрывают с головой.
Ноктис сбивал его с ног и накрывал собой из раза в раз. Словно камень на берегу укрывает волна.
— Но ведь… Ты сказал того, что придешь.
Собственный голос звучит тихо, неуверенно. Пока мужчина, всё больше чувствуя себя явным хозяином положения, помещения, да словно всего мира, занимался собой пространство всё увереннее. Голова снова идет кругом, отчего рука касается стены. Действия Ноктиса непонятны. Слова непонятны. Намеки не ясны. И снова чувствуя себя выкинутой на берег. Особенно когда там подходили всё ближе и ближе. Говорил слова, которые сразу воспринимались инструкцией, заставляя медленно кивать. А потом то, что уже было. То, чего не было.
— Ноктис!
Хватка его руки крепкая, сильная. Она тянет и, упрись ненадолго, вытянут. Чувствуя себя словно на привязи, парень шел следом. А после, чтобы не спотыкаться, несся рядом, следом. Ловим темп шага, невольно сжимая руку сильнее. Потому что привычные захудалые и бедные узенькие улочки сменялись медленно широкими буквально уже проспектами. А кроме вони чувствовались в воздухе еда и… цветы? Так пахнут цветы и сады?
— Ноктис.
Снова звучит имя. Тихо. Неуверенно. Пока глаза смотрят по сторонам. Смотрят и смотрят, всматриваясь в то, что и близко никогда не было. Высокие потолки. Ковры. Хрусталь. Цветы. И запах еды. Вкусной еды, который чувствовался призраком почти в комнатах — вдохни сильнее. Порой спотыкаясь, Коин не понимал долгое время, что они творят. До тех самых пор, пока они не оказались в комнате, где приятно пахло маслами и было чисто настолько, что он почувствовал себя грязным. Делая несколько шагов и вжимаясь в стену, парень постарался успокоить дыхание, пока глаза бегали от предмета к предмету. От ковров до гобеленов. От свечей до канделябров. От зеркал — боги, настоящее зеркало, и эта рама что, правда золотая? — до чистых, лишенных намека на мутность окон. Взгляд ненадолго зацепился за тело, на котором были шрамы. Много шрамов. Глубокие, которые без лекаря не вылечишь.
Говорят, шрамы способны дать слишком много подсказок. Парень мог лишь предполагать, что это меч. Потому что такие полосы видел у стражников. Но они не пугали. Не пугали совершенно. Даже кинутые в его стороны вещи заставили лишь чуть недовольно, возмущенно помотать головой. Непонятным снова стало то, что взгляд задержался на мужчине, когда он был одет уже не в эти серо-черные одежды, а буквально в роскошь. Потому что это всё слишком ему шло. Потому что он словно… умел носить эти вещи. Приоткрыв было рот, Коин снова, снова, как происходило это всегда, резко отвернул голову.
— Нет! Я сам.
Ответ короткий. Звучит монетами чеканными. Стараясь скрывать дрожь рук, он начинает быстро раздеваться. По привычке, воспитанной сотнями «я опаздываю». Сотнями. А потому снять всё легко. Но все эти пуговицы… Странные, непонятные. Небольшие. Слишком одинаковые и ровные. Словно драгоценные. Невольно замедляясь, Коин стоял отчасти боком, отчего слишком хорошо были видны торчащие местами почти что кости. Отчего было видно, что на теле едва ли есть живое место. Царапины, укусы, ожоги. Что-то пройдет. Что-то останется уже навсегда. Смешно начиная прыгать в попытках натянуть незнакомо узкие штаны, что отличались от собственных огромных, Коин путается. Ругается, когда понимает, что неправильно застегнул все эти бесконечные пуговицы. И чуть замер, смотря на себя такого… Другого. В темных, почти черных штанах. Белой, Эмфир его храни, рубашке с рукавами и воротником. В этой сероватой жилетке. Делая пару шагов назад, опускается на какой-то стул, стараясь не думать о том, сколько лет пришлось бы работать, чтобы позволить себе хоть что-то из этого. Скользя по комнате снова взглядом, парень вновь задержал взгляд на мужчине, который и тут выглядел буквально хозяином положения. Громко сглотнув, Коин сделал шумный вдох и выдох, смотря затем чуть в сторону.
— Что… Что тут будет происходить? И зачем мы пришли сюда? И разве можно брать эти ве… Мы что, их украли?
Резко повернув голову и начав всматриваться в Ноктиса, парень прикусил губу. Взгляд снизу вверх на того, кто становился ближе. И тянул почему-то к себе. Потому что среди всего этого незнакомого, среди всего этого хаоса и того, что страшно было касаться, Ноктис был единственным знакомым. Хоть немного знакомым.
Комната, в которой было совершено преступление — Коин был в этом убежден, — оставалась позади. Зато вокруг — стены. Давящие. Расписные потолки, что кажутся настолько недостижимо высокими, что даже не жизнь, а именно что существование собственные кажутся бесконечно незначительными. От всего этого дурно. От портретов. От ваз. От позолоты. От сверкающих в ночи светильников. От ковров, по которым они ШЛИ, просто ШЛИ. От музыки, что доноситься из места, к которому они всё ближе и ближе. От голосов и смеха, что звучат громче, чётче. И среди всего этого — рука. Рука, в которую он вцепляется, возможно, до боли впиваясь ногтями, пока собственное сердце бьётся громко, слишком громко. Пока дыхание снова сбито.
— Нам же нельзя сюда…
Тихое сомнение, что озвучено под нос. Применяя свои небольшие, но силы, парень сжал руку мужчины сильнее, останавливая его и чуть притягивая ближе к себе. Смотря на того снизу вверх, ненадолго ослабляя хватку, снова сжал чуть сильнее ладонь.
— Ты сказал, что могу спросить. Почему мы сюда пришли? Чей это дом? И… и я бы не стал есть ничего, но почему ты сказал про разрешение?
Попытавшись было нахмурить брови, Коин смотрел снова растерянно, если не потеряно. Смотрел, всё ещё боясь до одури отпустить эту руку. Потому что вся эта одежда казалась слишком чужой. Потому что от воротника и рукавов чесалась кожа. Потому что он сам казался себе до одури чужим. Чужим настолько, что хотелось спрятаться, обнимая себя. Или сильнее сжимать эту руку, чувствуя то и дело небольшие шрамы, о которых и не думал спрашивать. Потому что слишком к ним привык. Потому что никто там в Гнёздах про это никогда не говорит особо, ведь если начать — толкования будут без умолку. Потому что клыки, когти и пламя — то, к чему или привыкаешь, или уходишь. Порой — сразу в объятия Ланатара. Ослабив хватку рук, Коин снова посмотрел туда, где больше света, людей, музыки, запахов. Посмотрел, спросив тихо.
— Нам правда туда надо?