— … нет, но ты же…
— Да, да, да, спасибо, пока

Дверь за спиной захлопывается, пока Оскара вылетает из квартиры, страясь совладать с ремнем и понять, где в коридоре выход. Голова от эмоций тяжелая, словно от похмелья, а кончики пальцев дрожат, пока на губах снова и снова появляется чуть сумасшедщая улыбка. Ему не надо смотреть в зеркало, чтобы знать - глаза блестят словно у нарика после дозы. Но, по сути, в этом нет и толики лжи, ведь он и правда получил. Получил дозу такую, что от неверия до “похуй погнали” разгон занял меньше, чем секунду. Как и пложено байкам, на которых он будет. снова. ездить. Ему было похуй, что ебал он кто такой этот черт с горы, которого зовут, кажется, Нейт. Ему было похуй откуда у него столько бабла. И от одной мысли о том, что скоро случится хотелось смеяться. Громко. Глупо. На грани безумия.
Все в итоге почти что смазывается, пока руки снова проверяют адрес, а к нему едет такси. Такси, в которое он успевает запрыгнуть прежде, чем из подъезда выбегает мужчина, едва успевший натянуть на себя что-то более менее привычное. Плевать. И на шепот, что обещал парочку ночей в Вегасе, где можно будет крутить пока крутится. И на обещания про роскошные виды из загородного домика. Плевать. Абсолютно фиолетово. Дырка от бублика, пока все мысли уже там, на треке. И остатки головы заставляют чуть торжественно благодарить себя за то, что вчера он не наклюкался в этом сраном ресторане, где все пропитано запахом дорого вина, а в воздухе слышен звон усыпанных драгоценными камнями украшений и шелест купюр. Он не пьет вино. Слишком мало. И чутье орало, что рядом с “ним” нельзя пить много. А возможно оно кричало о том, что дверь, захлопнувшаяся перед носом дверь, закрытая сотнями замков, будет снова открыта. Причем как.
— Ей!
— Простите!  Поставлю звездочки.
Он несется, почти забывая заплатить наличкой. Несется запинаясь о мусорный пакет у двери, который полон упаковок от пиццы и банок с колой. В небольшом доме воздух спертый. На крошечной кухне пустой холодильник. Холупа на отшибе города, готового своими холодом пробраться под кожу, после ее сдирая. Здесь нет ничего, что говорило бы о том, что тут есть хоть что-то ценное. Отчасти в этом план. А осбтвенный - душ. Быстро. Не высушивая волосы, лишь мельком ловит в зеркале отражение, подмечая темный след от удушья на шее. Плевать. Там итак все знают. Вчерашняя одежда снова на нем. Дрожащие рукиоткрывают навороченную дверь в гараж, где и было все богаство этого места. Форма. Шлем. Его крошки. И место для тачки, которое слишком часто пустовало. Потому что о существовании машины Оскар вспоминал только когда на асфальте появлялся лед. Но на улице весна, как и в сердце. И весна звучит ревом любимой японской стервы, которую грозяться разбить все соседи. Возможно это доп причина сделать из своего гаража почти бункер. И зато его сляшно. Издали. Хорошо. Громко.

Z900 словночувствует его настрой. Она хочет нестись вперед, словно сорвавшийся с цепи зверь или лошадь, перед которой убрали дверцы стартового бокса. Плевать, сколько он словит сегодня штрафов. Плевать сколько раз летел уже почти на красный и сколько раз за спиной звучал сигнал. Потому что эта его личная гонка заканчивается только  тогда, когда навигатор приятным женским голосом говорит фразу, от которой снова бьет по телу дрожь.

“Вы прибыли в пункт назначения”

Остановившись напротив гаража, который для всех был бы просто тупо серым зданием, Тернер далеко не сразу глушит мотор. Возможно потому походит на выплясывающего в стойле коня, который все никак не может дождаться момента, когда снимут корду и можно будет бежать. Но все же… рука поворачивает ключ. Слезая с черного байка лишенного какого либо декора, мужчина идет в сторону нужного ему места, снимая на ходу шлем с неиспевших пока высохнуть волос. Его форма сейчас - слишком не подходит для города. Его форма сейчас - протертая, сбитая. Особенно сильно это заметно на коленях и локтях. Она прожила с ним не один и не два сезона. Но она выдержала эти удары. Как выдерживал все это время и он. Стягивая с себя шлем украшенный улыбкой, где вместо карикатуры и зубов - прорисованные жилы и мыщцы, разодранные явно рукой того, кто видел в увечьях искусство. На спине черной фомы лишь однояркое пятное. Гордые крупные белый цифры 13, что растянулись почти на всю спину. Замечая, кажется, нужную дверь, Оскар все же стучит. Но заходит. Заходит, смотря даже не на людей, котрые то и дело приукрашивают и врут. Смотря на мотоцикл. Смотря, и влюбляясь в него с первого взгляда, словно мальчишка.

— Ciao, tesoro…

Мужчина говорит это игриво, рогочуще, медленно облизывая губы, словно на них был крем, лишь теперь поворачивает голову к тем, кто здесь был. И по натренерованной за долгие годы интуиции почти сразу вылавливает нужную ему фигуру. Фигуру, в движениях которого было что-то словно не то.

— Нейт? Оскар. Она… едет в машине, или… можно… на ней?

Голос дрожит, ведь в нем не скрываемые трепет, почти благоговение. Снова словно теряя всякий интерес к людям, Тернер снова смотрит на мотоцикл, отчасти не веря в то, что… это правда… Что ему не сорвали. Что это правда Panigale V4 R… Что это будет хоть отчасти, хоть чуть-чуть, хоть иногда, но его Panigale V4 R… Тело снова бьет дрожь.

Всё плохо. Но на это было пофиг. Оскар узнавал этот взгляд. Взгляд, которым смотрели члены команды, видя его впервые. Видя, как манагер счастливо заводит его в комнату. Потому что манагер не знал, а эти знали достаточно, чтобы делать выводы. Чуйка есть не у одного него. Парочки слов хватает, чтобы, резко повернув голову, впервые одарить мужчину чуть более внимательным взглядом. Потому что его тон и слова выдавали не папика с бабками. Они выдавали того, кто вложился в этот байк временем и своим трудом. Во взгляде Тернера вспыхивают нотки удивления, переходящие в уважение. И это уважение он проявляет легким кивком и закрывая глаза, исполняя почти что «кошачий поцелуй». Этого хватит. Пока что. Кажется. Потому что сейчас даже это добавило лишь парочку секунд внимания, ибо глаза снова и снова скользили по хрому, хищной плавности и грации, что читалась, даже когда леди просто стояла. Руки чесались. Руки тянулись. Ему хотелось коснуться. Металла. Пластика. Обивки. Хотелось настолько, что слюна становилась вязкой и ее приходилось сглатывать чаще.

Он слышит звук, похожий на охотничий манок. Он видит красную тряпку. Он видит как руки по хозяйки проводят по мотоциклу. Он смотрит на мужчину чуть зло. Но всё это испаряется, стоит услышать «можно».

Аккуратно кладя шлем на пол, Оскар не идет — почти летит. Стягивая перчатку зубами, мужчина тянет руку, ведя по изгибам и делая шумный выдох. Пальцы повторяют плавные линии, что переходят в почти хищные углы.

– Привет…

Это звучит не игриво. Это звучит до одури нежно. Перчатка летит на пол, пока Тернер залезает на байк, пока там не передумали. Залезает, обхватывая руками руль и кусая губы, сдерживая желание зарычать от восторга. Итальянка просто стояла, но звала пригнуться ближе, сжимая ее ногами. Она едва слышным шепотом обещала не скорость, а свистящую песню ветра в ушах. Ему не хотелось отпускать этот руль. Но звуки за спиной и голос заставляют повернуть голову, смотря глазами абсолютно несчастными. Глазами, в которых потихоньку вспыхивали все ярче искры азарта. Открыв было рот, чтобы вставить шутку, он просто выдыхает. Хотелось послать. Хотелось хлестануть сатирой. Но ноги все еще сжимали бока байка, который стоил того, чтобы кусать себя за язык.

– Я не геронтофил… Но раз надо…

Всё же на лице улыбка. Ненадолго. Скорее даже ухмылка. Ведя кончиками пальцев по металлу так, словно то был хрусталь, Оскар слезает с седла, поднимая перчатку, а после подбирая и шлем. Подходя ближе к мужчине и понимая, что смотрит на него снизу вверх, он поворачивает голову к развалюхе, которая выглядела хуже потасканной портовой шлюхи в Тортуге.

– Японка… Люблю их.. но… Ладно. Похуй. Порукам.

Слова. Но не протянутая рука. Знал — ему не пожмут. В глазах этого, кажется, Нейта, хуй его как там по фамилии, он был сейчас пустым местом. Наглым, не стоящим, кажется, и цента. Это вызов. И на кону стоит не только Леди, ради которой стоит рвать жопу. Ставка еще выше.

– Погнали.

Протягивая руку ладонью вверх, он ждет, когда в нее упадут ключи. Слишком привычно он напяливает шлем, застегивая его движением более быстрым, чем расстёгивает лифаки. Выбивая ногой вначале подставку, а потом чуть аккуратнее убирая подножку, отчасти опасаясь, что Yamaha прямо сейчас развалится на куски, он катит ее к выходу и ждет только, чтобы открыли гараж достаточно высоко. Чтобы проскочить под ним, пригибаясь низко. Руки, привыкшие тягать вес, катят байк так, словно он ничего вообще не весит. Привычно закидывая ноги и устраивая зад на остатках сиденья, Оскар не сдерживает гримасы, которую не видно из-за шлема. Поворот ключа. И, если бы он мог двигать ушами, они бы повернулись на звук.

Че за?

Этот вопрос не был озвучен. Резко, в птичьей манере поворачивая голову к правому плечу, он некоторое время просто вслушивается в звук, стараясь понять, что именно настолько напрягает в этом звуке. Он звучал не ревом, а кашлем туберкулезника, которому жить осталось меньше недели, если не пары дней. Медленно повернув голову в сторону гаража, он поднял резко визор, давая увидеть то, как поднимает левую бровь и закатывает глаза. Похуй. Резким движением закрывая визор, он делает привычное движение ногой, выкручивая газ…

— Да блять, да какого хуя, да он ебаный пидорас и я это пидорас говорю….

ССилы были только материться. Исключительно. Пока мотоцикл вилял и трясся, словно та бабушка, что не переходит, а переползает дорогу. Yamaha кашляла. Yamaha задыхалась. Yamaha порой забывала о том, что она вообще едет, замирая после поворотов, как задумавшийся или начавший рассматривать во время разговора листики СДВГ-шник. СДВГ-шник, который потом срывался с места так, что приходилось напрягать руки, чтобы не дать опередить себя или вовсе чуть закозлить. Она хотела падать. Она хотела глохнуть. Она хотела прилечь отдохнуть на обочине встречки, дав водителю чудесную возможность размазаться лепешкой под колесами мчащейся на встречку фуры. А потом вспоминала, что она вообще-то, блять, может, и рвала вперед. Только чтобы потом снова зайтись снова в приступе кашля, обдавая вонью худших и самых дешевых сигарет, что воняла хуже кроссовок после марафона. Но Оскар ехал. Ехал, рыча от злости. Ехал, закладывая в повороте и ловя эту рвущуюся с поводка кабелину, учуявшего течную сучку. Это не поездка. Это борьба за выживание. И борьба каждую гребаную секунду, пока силы, навык и упорство просто ослиное все же помогают добраться до мест знакомых. Добраться и, рыча от ярости, буквально сорвать с себя шлем, смотря взглядом, что метал молнии.

– ТЫ БЛЯТЬ УБИТЬ МЕНЯ ХОТЕЛ!?!?!?!?

Это не вопрос. Это не крик. Это буквально ор. Не бросая шлем только из огромного уважения к работе художника и силам, что вложили конструктору в штуку, что спасает голову, Оскар идет к мужчине, буквально тыкая того пальцем в грудь.

— На какой, блядь, свалке вы вытащили это из пресса? Какой криворукий еблоящер пытался это починить? Сука, я рад, что там хотя бы цепь не слетела во время поездки. Она пердит хуже оравы из дома престарелых. Она хуже тамблер-девочки, улетающей во время разговора в замки. Она, блядь, хуже полежавшего на солнце лосося, которого залили лимоном сверху.

Тыкая то и дело в грудь мужчину, он отошел только, чтобы буквально взывать, и буквально замахивался ногой, чтобы вмазать по этой рухляди. Но не стал. Еще развалиться на кусочки.

— Я не буду закладывать эту развалюху в повороте. Она блять подыхает между 5 и 6, забывая о том, что вообще-то едет и масло ебет больше чем льют смазки в пореве для фистинга. Как блять ты представляешь то, чтобы ЭТО закладывать под 60 градусов??!?!? Она обосрется уголк выше 40. Сука, да как ты представляешь, чтобы ЭТО ехало на ТРЕКЕ!??!?! Да оно развалиться посреди дороги, впав в прокостинацию, апатию, если не депрессию со словами “Ни хотю” и “не поеду”.

Снова рык. Хватаясь рукой за волосы и почти  вырывая клок волос, Оскар мотает головой, но старается начать дышать. Старается взять себя в руки.

— Простите, что сорвался. Меня редко стараются уе… убить в первые часы знакомства. Ладно. Вру. Но ТАКИМ способом это еще не делали.

Усмешка. Выдыхая, мужчина поворачивает голову, смотря в сторону шанса, который, кажется, снова был проебан. И ладно. Наверное. Похер. Он смог ее потрогать. И этого хватит, чтобы прожить еще недельку. Хотелось курить.

По его жилам давно течет не кровь, а кофе и бензин, в который из раза в раз кидают пылающие щепки. Оскар вспыхивал мгновенно. Разрывался петардой, будучи от и до в плену своих эмоций, что били через край. Каждый раз. Где угодно. Но не на байке. Даже когда злился. Даже когда проклинал. Даже когда мечтал уебать кого-то. Потому что в этот момент все силы в том, чтобы слышать, и в том, чтобы выжить. Выжить, выжимая из машины тот максимум, на который способна она. Выжимая из себя тот максимум, что граничил с гранью, после которой валяться от бессилия.

Ему бросили вызов.
Он его принял.
И победил.

Дыша загнанным зверем и порой подрагивая, словно не проехал, а пробежал марафон, Тернер боролся с желанием. Желанием набить морду этому уроду, который знал. Знал о том, что сажал его на байк, который хочет не ехать, а убить. Знал и раскатился лишь хохотом, что гнал вперед лучше хлыста погонщика. Хотелось вмазать. Да только тон и слова про автомат слишком быстро ставят на место. Не потому, что испугался. А потому, что инстинкты кричали о том, что это не пустые слова. Что этот тон и выправка имеют причины. Что у какого-то ноунейма есть слишком много бабок, раз он влетает в игру в середине сезона. А возможно, еще и связи. Бесит. Сука, бесит.

– Нет.

Слова на проорался звучат рыком. Оскар скалит зубы, но берет себя в руки и сдерживается. Сдерживается, словно чувствуя, как вокруг шеи сжимается ошейник, что душит, пока что-то незримое тянет за поводок, строго говоря “нельзя”. Или почти.

— Спасибо, блять, за честность. Это такое редкое качество в этом уебанском мире.

Сжимая кулаки до скрипа перчаток, в следующий уже миг он замирает. Замирает, делая резкий вдох, но так и не решаясь ни на выдох, ни на новый вдох. Медленно взгляд скользит на леди, что стояла в гараже. Свет скользил по ней украдкой, словно та была сокрыта едва зримой вуалью. Хотел ли он ее? Он был готов убивать в ее честь.

Реакция позволяет схватить ключи быстрым и отточенным движением. Привыкший реагировать во много раз быстрее, чем некоторые моргают, Тернер медленно. Слишком медленно смотрит на ключи. Непримечательные. Легкие. Такие простые. Но с надписью Ducati. Медленно поднимая взгляд на мужчину, Оскар всматривался в его глаза, стараясь словно понять - шутит тот или нет. Не шутит. Замерев, сердце бьется о ребра почти до боли, пока едва получается сдержать дрожь. Но не улыбку, которая почти вторит той, что нарисована на шлеме. Тернер не говорит. Кивает. Закатывает глаза, не споря с тем, что комбезу плохо. Но эта “пижама” уже не раз помогала не размазаться по асфальту. И поэтому мужчина его любил.

— Катерина.

Не думая. Смотря на леди и боясь к ней подступиться, он в этот раз не бежит, не летит. Идет, словно по облаку, снова протягивая руки к не технике, а буквально произведению искусства. Сглатывая, Оскар надевает шлем, стараясь справиться с волнением и дрожью рук. Не заводя ее в замкнутом пространстве, он выкатывает мечту на улицу. Снова седлая ее. Снова сжимая ногами. И в этот раз, вставляя ключ, которым можно сделать поворот, значащий слишком много.

Катерина просыпалась большой кошкой. С леностью хищника она то рычала, то мурлыкала. Почти что потягивалась только чтобы показать свои когти и, зевая, скалила пасть полную зубов, что были созданы рвать и раскусывать кости. Это была хищница в каждой части своего естества. И диким зверем она требовала, а не просила уважения. Потому что в случае проявления неуважения - была способная убить. А еще она хотела летать. И Оскар чувствовал бы себя последним ебанатом, если бы не позволил ей это.

Звук заведенного движка пикапа словно сигнал. Для них обоих. Выпущенная из клетки, леди мчала вперед. Мчала даже на первой так, как не смогут некоторые байки на четвертой, а порой и вовсе шестой. Она злилась, что ее сдерживают. Она рычала и рвалась вперед, пока аккуратно прося, а не требуя дать ей показать себя. Она просила сделать носком левой ноги движение вверх. Сдерживать это желание сейчас было слишком тяжело. А потому по дороге это самое движение приходилось делать не для того, чтобы дать ей хотя бы вторую передачу, а чтобы ставить на нейтраль. Катерина рычала. Обиженно, зло. И, сжимая ее бока ногами, Оскар чувствовал себя перед ней виноватым.

— Прости, милая. Подожди. Чуть-чуть. Немножко. Уже скоро.

Шепотом. Нежным. Прижимаясь шлемом и грудью к баку, не слыша, а буквально телом чуя мотоцикл. Чувствуя дрожь и словно трепет, что они делили на двоих. Дорога до трека - ад. Капли бюрократии - невыносимы. Но Тернер ждал. Ждал разрешения. И даже если этот кивок или движение рукой им не были…

Плевать.

Люди были где-то далеко. Очень, очень далеко. Далеко был и город. Остался рык. Рык хищницы, что теперь могла не идти, а бежать вперед. Бежать, словно чуть оборачиваясь и протягивая руку. Она хотела быть быстрее. Она хотела быть злее. Она хотела летать. Она мечтала о крыльях и ненавидела весь этот мир за то, что у нее их нет. Ненавидела настолько, что хотела размазать всех и саму себя об асфальт.

Оскар понимал ее. Слишком хорошо. И в этой яме, что пахла ничем, была наполнена ничем, была ничем… он протягивал ей руки. Буквально обнимал и, сжимая аккуратно, но уверенно, превращал ненависть в бег. И давал им обоим слушать песню ветра, что превращался в свист. Наверное… именно так слышит звук сапсан, летя вниз и прижимая к телу крылья. Мужчина тоже обнимал ее. Сжимал крепко. Так, словно она потерянная давно и встреченная спустя кучу лет подруга, с которой связывало слишком много. И оттого отрываться от нее - невыносимо. Оттого перекладки - словно обида, разделенная на двоих. Но после идет новый поворот и, чувствуя привычную легкую вибрацию от наколенников, что порой трутся об асфальт, он летел, пока в голове не было ничего кроме асфальта, заученной до каждого дюйма трассы и мчащаяся вперед хищницы. Мчащейся так, что за их спинами появлялись крылья.