— Mio buono… Non ti lascerò. E ti proteggerò.
Ненадолго среди нежностей звучат слова, что сказаны слишком серьезно. Прижимая щенка к себе и зажмуриваю глаза, Оскар прячет в его короткой мягкой шерстке слезу. Он знал, каково это - быть одному, без защиты, без опоры. И сходил с ума от мысли о том, что этот маленький, наивный, смотрящий на все любопытными глазами малыш увидел хоть часть того уродства. А он увидит. Мужчина не защитит его от всего. Черт.
Оскар недовольно отпускал Балу. Балу чуть возмущенно тявкнул, когда его забрали от теплой груди. Недовольно бурча, тот еще некоторое время побегал вокруг. Но понял, что лезть не стоит. А Тернер немного расслабился в теплой и… надежно? хватке. Кейн теплый. Мягкий. Дьяволы, он похож на теплый любимый плед, от которого пахнет домом. Зажмуриваясь, Тернер прижимается ближе, еще ближе. Прячется. Цепляется. Уводит прочь взгляд, лицо. И то и дело дрожит от странного волнения, страха.
Он не понимал, что происходит. Не понимал настолько, что отключив разум плыл по течению. Не горной реки, расшибает а камни. А в спокойном, теплом. Закрыв глаза и слушая только голос, мужчина мягко гладил широкие плечи, потихоньку успокаиваясь. Идеи? Желания?
— Давай пойдем в самый большой парк аттракционов у города, сорвем там голос, а потом найдем каморку и не выйдем оттуда, пока не сорвем голос окончательно?
Говоря это тихо, Оскар поднял взгляд только в миг, когда Дрейвен наклонился ближе. Кейн был горько-сладким. Лучшим шоколадом. Расслабляясь мгновенно и тая в руках, он отвечал на каждый поцелуй, касание, вздох. Эти стоны - не та приторная громкость, сладость. Чуть извиваясь и цепляясь руками в волосы, он давал срываться с губ громким, томным выдохам, в которых лишь порой слышался звук. Сжав сильнее волосы, Оскар изогнулся в руках, смотря сквозь ресницы на того, кого, кажется, лишь недавно ненавидел и только. А теперь. А теперь снова в выдохе говорил его имя.
— Кей…
Его предложение - огонь, что мгновенно вспыхивает в глаза. Без лишнего. Только они и асфальт. Почти как без одежды. Улыбаясь довольным и хитрым котом. Это предложение дергает что-то внутри, заставляя все быть правильным. И оно стало лишь еще более правильным. Со звуком дыхания, стоном, изгибом тела и напрягающимися пальцами на ногах. Громких звуком не было. Лишь выдохи. Тихие стоны. И такие же тихие мольбы, в которых слышало “еще”. Дрожа к эти руках, Оскар порой впивался пальцами то в плечи, то в волосы. Кейн гипнотизировал его сейчас, как кролика удав. И этим кроликом мужчина становился добровольно, растекаясь и собираясь на простынях в комнате, где до этого предавался исключительно страсти, порой сохраняя в голове лишь пропущенные сцены. Прижимая Дрейвена лишь ближе к себе, он смотрел на него темными глазами, слыша, как сердце бьется почти у ушей.
— Кееей.
Горячий выдох на ухо. Каждое слово волчонка заставляло его дрожать. Вытаскивая фантазии, что появились за это странное, безумной время. Он кивает. И прижимает к себе, целуя то с незнакомой нежностью, то с такой привычной грубостью, заставляющей кусать и царапать. Не делая больно. Заявляя миру, что это - его. Но почему-то от этой мысли ненадолго снова страшно, отчего дрожь тела была иной. Но быстро сменилась жаром. Абсолютным жаром, что разгорался в теле, собираясь внизу живота. Его никогда не заводила нежность… А может это просто потому, что это Кейн?
Бред.
Но каждое предложение, что слетает с этих губ, повод кивать. Соглашаться улыбаться. Смеяться. Смотреть все то, что он не смотрел, буквально отрубаясь после тренировок вначале от усталости. А потом от усталость и желания не проснуться. Смотреть одному казалось странным. Но с Дрейвеном… Это спокойно. Это слишком спокойно.
— Карамельный попкорн. Тот сырный был дерьмом.
Голос все еще звучит с придыханием, пока сам прижимает Кейна к себе и гладит.
— Сам выбирай. Из нас двоих дебил вроде я.
Фыркая, словно Балу – а может Балу уже у него научился? — Тернер ненадолго замирает, а потом смотрит на Кейна внимательным взглядом. Пристальным. Ему не надо смотреть, чтобы понимать, в каком они оба состоянии.
— Закрой глаза.
Желание. Проверка доверия. Даже если не сделает – Оскар мягко и плавно заставляет их обоих завалиться на бок. накрывая эти распухшие губы нежным поцелуем, что вовсе не прерывался, потому как вдохи делались носом, он скользнул рукой между их телом. Скользнул, добираясь до жара. Скользнул, сжимая их обоих. Глаз не закрывал, чтобы запомнить каждое движение этого лица и мускулов на нем. Это ласка - медленная, на столь спешная. Вторящая тому, как губы касались губ. И лишь когда эти поцелуи стали быстрее, движения немного ускорились, а хват стал крепче. Но тут не было спешки. Лишь медленная томность, что доводила их обоих до края. До дрожи. До желания обнимать крепче и еще крепче, пока тело, доведенное до точки высшего наслаждения, снова растекалось по простыням. По телу рядом.
Закрывая глаза, Оскар уткнулся носом в шею, делая медленные и глубокие вдохи. Целуя сильную шею и оставляя там влажные следы, после опалял их своим дыханием, продлевая эту странную, абсолютно незнакомую негу лишь сильнее. Мужчина был пьян. Но от касаний сейчас сходил буквально сума, пьянее лишь больше.
— Я тоже…
Тихое согласие на каждую авантюру, пока толкая Кейна так, чтобы тот лег на спину. Пока, сползая ниже, языком собирает каждую каплю, что осталась на этом сильном животе, прежде чем добраться до салфеток. В движениях не было спешки. Облизнув свои распухшие губы, Оскар снова лег рядом и обнимал мужчину, потихоньку выравнивая дыхание. И убегая от мысли о том, насколько это все было непривычно.
Нежно.
— Помолчи немного, хорошо?
Тихая просьба как побег от реальности, что накатывала, накрывала. Что ворвалась в жизнь уведомлением на телефоне и звонком.
— Лежи.
Тихо выдав указание, Тернер медленно поднялся с кровати, натягивая на себя только первые попавшиеся штаны. Ему было плевать. На то, что на улице прохладно. На то, как на него пялилась юная девчонка из доставки, не зная, куда смотреть. Но это не так важно. Важно – затащить еду в комнату и уже привычно завалиться есть прямо в кровать. И так же спокойнее - кормить с рук, ухватывая и своими зубами то, то подносили ко рту.
— Сходим завтра в зал? А то наши девочки не простят того, как мы себя запустили.
Посмеявшись, Оскар снова прижался ближе, крепко обнимая Дрейвена.
— Сапфира скучает по тебе, Волчонок. Она хочет летать.
Проговорив это тихим шепотом, мужчина посмотрел в глаза цвета шоколада снизу вверх. И вдруг понял для себя, что дома. И что дом, возможно, вовсе не конкретное место на карте.
Не думай. Не порти. Не думай.

Впервые за долгое время собственные ноги предавали. Они дрожали, заставляя наворачивать круги перед входов, делая затяжку за затяжкой. Мята, кажется, заменила весь его запах. Но даже так, он все еще волновался. Словно сегодня впервые садиться на байк, отличный от той смешной тарахтелки, с которой вставал и падал, будучи ребенком. Но Оскар Тернер — отбитый урод, которого ждут. Ждут ради скандала. Оскар Тернер — человек, которого дома ждет смешно фыркающий щенок, что снова и снова лезет в кровать. Человек, которого ждет тот, в объятиях которого слишком,слишком, слишком спокойно засыпать. Который с ним слишком долго. Которого не хочется.. отталкивать. И от этого - страшно до безумия.
— Потому что ты тварь, Оскар Тернер.
Утверждение. Самоидентификация, пока ловит свое отражение в шлеме. Шаг, сбивается в бег, чтобы после – снова стать вальяжным шагом. Щуря глаза, в которые ударил свет софитов, мужчина скучающе посмотрел по сторонам, словно слишком поздно замечая того, к кому хочется побежать. Он старался себя остановить, но шаг стал быстрее. Только потому, что Кейн к себе его потянул. Конечно, только поэтому. Улыбаясь, буквально скалясь, мужчина цеплялся за шею, волосы, плечи. Кусался, ведя потом по этим же местам языкам, и снова и снова уничтожал намек на пространство между ними.
Оскар слишком хорошо уже знал вкус этих губ. И от них не хотелось отрываться.
— В отличие от тебя, побегун, хожу без кругов под глазами.
Фыркая, гонщик толкает Кейна в плечо, но остается в его руках. Остается, чтобы, оскалившись буквально, податься ближе, ведя языком по скулам и кусая мочку.
— Хочу покричать. На горках. На треке порадую тебя этими звуками только если займешь первое место. И только его.

Спор. Ох, каким это спором началось. Как же это лишь сильнее запустило топливо по венам вместо крови. Катерина рычала довольной тварью, пока впереди в свете софитов поблескивала Сапфира. Впереди только в миг, когда это было дозволено. Потому что после… близко. Почти коленом касаясь колена. Уничтожая намек на возможный маневр. А он и не нужен. Движение, что продолжает другое. Это не гонка. Это даже не секс. Это как заниматься… любовью? А возможно ли вообще существование этого слова в жизни такого урода, как он?
— ТЫ ЕБЛАН???!?!??!
Голос впервые прерывает эфир, что до этого с его стороны был заполнен лишь хмыканьем, цоканьем, вздохами. Вот он – шанс переключить мысли, что стали выводить в странную, незнакомую степь. Лучше это. Лучше злиться, переставая выжимать газ, и ловить байк. Да. Лучше это, чем мысли, что пускали мурашки. Как и каждое утро в объятиях того, к кому хотелось прижаться сильнее. Кейн подстегивает. Льет масло в огонь не зная, что там не просто пламя — лесной пожар жарким летом. Это масло — капля в море. Но если так…
— Сказал червяк, не достойный и капли внимания? Ай прости. Обратил. Надо наступить, чтобы это осталось между мной и землей.
Да. Цепляться за игривую злость. Выжимать из Ducati все. Ловить дикия кайф от каждого звука и, “словно забывая” о том, что его слышат, почти стонать от удовольствия, шепча с предыханием себе под нос нежности на итальянском, адресованные мотоциклу. Нежности вместе со столь привычно шутливым…
— Forza, mia regina, è ora di far arrostire questo lupacchiotto, mh?
Им нужно немного расстояния, чтобы использовать намек на слипстрим. Рвануть вперед и, делая вид, что пойдет по внутрянке, резко брать на внешней стороне, а после, все еще находясь в наклоне – выжимать газ, переключая передачи. Мотоцикл буквально взревел, вылетая вперед стрелой. Велетая, чтобы нестись. Нестись вперед и лететь, привычно кусая губы и рыча себе под нос.
—- Brava ragazza.
Ноги сжимают байк, пока глаза смотрят на выход из поворота. Софиты – немного слепят. Софиты дают ловить тени, давая подсказки в маневрах и том, как лучше вести защиту, прикрывая траектории атаки. Не пуская. Не давая. Играя и заигрывая.
— Волчонок, что случилось? Хватку потерял? Помочь? Проверим реакцию?
Чуть в сторону на прямой, дав место. Резко понижая передачи и давая Кейну вылететь вперед. Только чтобы сделать то, с чего начинался их сезон.
— Давай, потряси сладкой задницей перед папочкой.
Возвращая недавно сказанные слова рокочущим голосом, мужчина больше не обгонял, о нет. Сидел на хвосте, из раза в раз “стараясь обогнать”, но не вырывался вперед. Мчался, дыша в затылок, заставляя вспоминать, каково это — бороться. Бороться, за милисекунды не со сбродом, а кем-то равным. И, почему-то, ощущение этой борьбы все чаще заставляет улыбаться.
— Вот так… Хороший мальчик… А теперь время сосать.
Снова газ. Чтобы не думать. Чтобы гнать. Гнать вперед и, теперь вправду пользуясь ошибкой, вылетать вперед вначале лишь немного, а после уже на корпус. Расстояние, что все больше — недостижимое. Потому что Кейн вспомнил, что такое летать. И эта езда уже уровень буквально недостижимый для всего пелотона. Но хотелось напомнить тому, КАК он летал раньше. Потому что Оскар скучал по этому. Скучал дико, безумно. До сорванных хотябы до пояса защитных костюмов. До удара, которым вбивает в стену пустого бокса, где слышно потрескивание двигателей. Зарываясь руками в чуть мокрые волосы, Оскар снова, снова, снова и снова целовал и кусал эти губы. Оттягивал в сторону за  волосы, чтобы кусать открывшуюся шею, оставляя следы и засосы. Но ему мало. Мало. Мало, потому что от Кейна снова пахнет не только им — адреналином, кожей, топливом, жаром, смертью.
— Кейн.
Шепотом в губы. Вжимаясь в тело, он отстраняется только чтобы упереться лбом в лоб. Тяжело дыша и контрастно ласково гладя плечи, Оскар хрипло смеется, упираясь лбом в лоб.
— Я же говорил, что эта красавица по тебе скучала.
Я скучал по тебе такому.
— Кстати, – подавшись ближе и, прикусив нижнюю губу, чуть потянув ее, мужчина ведет по той языком, смотря в глаза нахально. — Насчет парка аттракционов… Поедем завтра? И сколько брать с собой резинок. И брать ли их вообще?
Поднимая бровь, Тернер внимательно смотрел в шоколадные глаза,пока руками играл с кудрями. И нет. Он не любовался этими глазами и их блеском в полутьме. Нет. Потому что…
Мне не хватало тебя все это время. Не хватает. И этому чувству дать имя невозможно.

Лю… люблю?
От этого слова - страшно. Приходится сжать почти до скрипа слышного зубы, чтобы не выдать ту панику и страх, что жили внутри. Сколько раз он слышал эти слова? Десятки? Сотни? Тысячи? Сколько раз ему все подносили на блюде и кидались в ноги, умоляя остаться? Оскар так умело кружил головы, что слово “люблю” в его мире стало синонимом “выиграл”. Но после становилось скучно.Неужели… Неужели в этот раз он сделал тоже самое? Задурил голову? Заполз под кожу? Заставил поверить? Заставил забыться? Это удавалось так легко и просто раньше. Черт, да еще несколько месяцев назад мужчина бы поспорил с кем-то, что затащит Дрейвена в постель. А теперь… Теперь не хотелось, чтобы эти слова были только внушением. Что? От мысли собственной, все тело дрожит. Мысли прекращаются, потому что для защиты копятся едкие слова, словно плевки не яда, кислоты. Тернер отпускает его, давая сделать пару шагов назад. Но, сглотнув, дергается вперед, хватая ладонь. Впиваясь в не буквально, возможно до боли. Оскар, до этого молчавший и даже не уворачивающийся от тряпок, сделал глубокий вдох. Он… не мог сказать слов, значения которых не понимал. Но мог сказать то, на что не хватало смелости все эти гребаные дни с момента, как прозвучали слова “конец фильма”. Потому что для него самого тогда словно снова вся жизнь потеряла смысл. Как после Мэна. Вдох и выдох.
— Я скучал. Безумно. До одури.
Шаг ближе.
— Ты не представляешь, как было без тебя пусто на треке.
Всегда. Шаг ближе.
— Домой мчался, собирая штрафы, лишь бы проверить, не уебал ли ты опять кухню.
Ложь. Ему просто хотелось его увидеть. Шаг ближе.
— Есть дело чуть более важное.
Важно, подавшись ближе – целовать. Целовать с абсолютно незнакомой и непривычной ему нежностью, от которой у самого голова кругом. Не открывая глаз, ибо знал тут каждый дюйм, Оскар направляет их в нужное место. Коридор. Стены. На пол медленно, но неизбежно летят перчатки, щитки, лишнее. Все от и до лишнее. Не нужное. Вообще. Совершенно. Абсолютно. В душевой – пусто. Немного пахнет сыростью. Здесь можно сорвать остаток всего не нужного. Стыда не было. Не потому, что это слово ему не ведомо уже годы. Потому что то, что происходило, обнажило души. А это… это страшно. Очень. Очень страшно. Тернер бежал от меньшего. Бежал, сверкая пятками как можно дальше. Но теперь все было сложнее.
Вода – шум на фоне. Капли стекают от головы по телу к ногам, пока глаза смотрят в глаза напротив. Оскар не мог сказать. Он не верил в это слово. Он не верил в то, что вообще к такому способен. И перед ним сейчас был едиснтвенный человек, которому он не хотел врать. Не хотел. Не мог. Поэтому – молчал.
Руки тянут ближе. Они снова опасно близко. Но эта опасность снова — их кислород. Кислород – поцелуи. Один. Другой, третий. А потом их считать бессмысленно. Они незнакомо мягкие. Они продолжение той просьбы озвученной в ту ночь в клубе. Попросить о том тогда было до одури страшно. Но теперь можно не говорить, вести телом. Целовать. Прижиматься. Рукой скользит меж ними к низу живота, начиная ласкать. Аккуратно. Настойчивее.
— Кеееей…
Жаркий шепот в губы. Не останавливая ласки, Тернер прижимает мужчину к своей шее и, откинув голову к стене, стонет. Не призывно. Тихо. Дрожа, кажется, вообще всем своим естеством.
— Кей…
Снова. В этот раз уперевшись носом в висок. Хватаясь за волосы зубами и оттягивая их, Оскар чуть отталкивает от себя, только чтобы развернуться спиной. Только чтобы, перехватив снова инициативу, не прижать к себе ближе. Только чтобы чуть изогнув поясницу и привстать, снова лаская вначале, направить в себя. Снова тихий выдох. Снова – дрожь, которой никогда не бывает в минуты абсолютного притворства игры, которая наполняла годами каждый даже не секс, а еблю в его жизни. Там человека не было. Ресурс. А тут… в этих сильных руках… Оскар Тернер чувствовал себя человеком. Впервые за долгие годы.
— Сделай это нежно. И медленно.
Голос предательски дрожит, хрипит. Смелости не хватает ни взглянуть, ни открыть глаза. Потому что то о чем он просил сейчас — непознанное, запретное, недостижимое. То, чего он никогда не был достоин. Потому что каждая нежность, что ему давали – что-то украденное или имеющее двойное дно. За каждую ласку Оскар платил собой. Здесь этого не требовали. Никогда. Мужчина привык к грубости. Но сума сходил от того, как его касались эти руки. От того, какая по телу гуляла дрожь, как кружилась голова, как путались мысли и мир плыл картинкой. От того, как с губ срываются стоны. Настоящие. Немного тихие. Похожие то и дело на выдох. Руки, что порой сжимались в кулаки, а потом тянулись погладить. Но не касаться надолго. Потому что это все еще — страшно. Страшно настолько, что нет слов. Только стоны и выдохи. Только дрожь тела. Только то, как, расслабляясь, Оскар подавался навстречу и выгибал поясницу. И то, как до боли впивался в плечо ногтями, стоило начать им обоим срываться на привычный ритм. С губ сорвался чуть более громкий стон.
Хотел ли Оскар эмоций? Да. Всегда. Он всегда голодный и эгоистично забирал все до последнего, не оставляя ничего взамен. Был ли готов к таким? Нет. Совершенно. Был ли готов к таким от этого человека? Нет, потому что это невозможно. Оскару страшно от того, как это невозможно хорошо сейчас.
С губ — мычание. Громкое. Тело — дрожит, тело выгибается. Рука тянется к бедру, умоляя жестом двигаться медленно, глубоко. Не метя, а присваивая. Потому что — дьявол, какого хера – ему хотелось сейчас быть присвоенным. Именно этим человеком. Не на время. Надолго. От этого - страшно. Страшно настолько, что снова дрожит и сжимается ненадолго. Но от этого хорошо настолько, что руки едва цепляются за плитку, пока с губ слетает до одури нежное и трепетное.
— Lupacchiotta…
Это звучало не прозвищем. Не лаской. Это звучало словами, которых не было в его жизни. Не было настолько долго, что он забыл их значение.
Оскару Тернеру было страшно вспомнить их в этих руках.
Оскар Тернер хотел их вспомнить в этих руках.
Но это было слишком страшно.

Все будет хорошо?
Зачем… зачем ты мне врешь, Дрейвен? Ведь ты разбиваешься на осколки.

Оскару больно. Оскару страшно. Обнимая и прижимая того, кто заставлял сердце биться, а бездну внутри заткнуться, мужчина боялся. Боялся сказать. Отпустить. Проснуться. Привязаться. Он привык, что его присваивают. Он не привык, что хочет этого. Что хочет быть с одним конкретным человеком. И не только в постеле.
Их касания – все нежнее и до незнакомо трепетные. Их много. Дьяволы, как же их много. Бесконечно. Но все больше пропадает пыл, ярость, агрессия. Она есть. Но она больше не постоянство. Порой, замирая и задумываясь, Оскар чувствует, как волосы встают дыбом. И думать нельзя. Но вместо черной пустоты, чтобы не помнить всю ты абсолютную грязь, что с ним делают словно с живой игрушкой, он нырял в это абсолютно незнакомое тепло. Даже не зная, что, боясь его потерять, засыпая цепляется то и дело мертвой хваткой. Не замечая словно, как приятно и необходимо просто быть рядом. Прикалываться. Отвлекать, чтобы выхватить последний принглс и с победоносным криком нестись прочь, пожирая на ходу свою добычу. Чтобы спорить, кто в этот раз гордым родителем держит поводок с Балу. Чтобы, смотря фильм закинув друг на други ноги, передразнивать фразы, смеяться, касаться.
Ему никогда не хватало одного человека рядом. Ему слишком быстро это наскучивало и хотелось прогнать прочь. Тогда почему… почему из раза в раз обнимать и утыкаться носом в шею все необходимее?

Оскару страшно.
Оскар змея.
Когда змея чувствует угрозу, она убивает, впрыскивая яд.

Гонка – еще один их язык. Гонка — место, полное для них буквально флирта. Место, где порядок идет рука об руку с хаосом. Тернер на ухо шептал мужчине уже, что восхищался его техникой пилотирования всегда, а потому злился до одури. Но идти вместе к подиуму… Какой это кайф. Кайф настолько, что улыбаясь, он кладет руку поверх той, что была на плече и сжимает ее. В этом жесте смысла больше, чем в самодовольном оскале и голосе рваном от сбитого пока еще дыхания.
— Отличная… сказал бы я. Но что-то даже не почувствовал.
Ухмылка. Здесь – спектакль. Здесь дистанция и заготовленная манера поведения. Пока не звучит вопрос, из-за которого на лице на миг маска. Весь мир – медленнее. Безумно медленнее. Переведя взгляд в сторону Кейна, он не чувствует ничего кроме ярости, когда замечает в его глазах ничего. Потому что слишком хорошо знал, что это за ничего. Суки. Кто?
— Так… так… тааааак…
Протянув это медленно и достаточно громко, Оскар сделал исключительно шаг ближе к мужчине, впиваясь взглядом хищникак в толпу. Он не знал кто это. Но ему нужен повод. Хоть один повод. А их вокруг было много. И вот, чуть поодаль, мексиканец со значком журналиста, который смотрел слишком довольно. Потому что в тот раз, когда подозрение пало на их пару, Тернер сказал лишь что не помнил, с кем потрахался, но это был так себе. Бинго.
—Во-первых…  Ей, Дит!
Оскар почти что кричит. Он смотрит в глаза и свистом подзывает.
— Да. Ты! Завидовать обычно надо молча, если не хочешь обосраться. Изюмчик с “это первый раз так быстро, честно честно”.
Поворачивая голову, не давая даже среагировать, Оскар подается ближе. Он хватает Кейна за костюм, чтобы приятунть к себе, а потом, вначале ударяясь зубами о зубы, поцеловать. Жарко лишь в первый миг. А после нежно. До одури нежно, пока рядом вой и вспышка за вспышкой. Разрывая поцелуй медленно, он посмотрел на своего соперника? очень мягким взглядом, чтобы после снова повернуться к толпе.
— Во-вторых, да, но это вообще не ваше дело. В-третьих, мне поименно назвать кому из вас, шакалы, надо завидовать молча? С кого начать бы… А то тут стоооолько кандидатов. Ребятки, вы сами себя закапайте сейчас. Так что... завидуйте, что не одноразки молча. Либо соберитесь в клуб анонимных резинок и пересоситесь все. В сторону!
Оскар Тернер - человек скандал. Журналисты его обожают. И они же знают, как легко и просто он кулаком бьет объективы или ломает ногой диктофоны. Они — голодные звери. Но на них всегда найдется псих побольше. Тернер был таким психом.
Хватая вначале Дрейвена за запястье, будучи все еще в перчатках, он с каким-то трепетом даже переплетает пальцы, затягивая их в комнату, где можно ненадолго отдохнуть. Где можно, слишком привычно двигая руками, стянуть комбез до пояса и прижаться ближе. Перчатки на пол. Остальное времени снять нет. Потому что есть то, что сделать необходимо. Необходимо – зарыться пальцами в мокрые волосы и прижаться лбом ко лбу. Вокруг них – адреналин и танец со смертью. Ичиро, занявший третье место, слишком быстро понял, что лучше отдохнуть в другой комнате, оставив их наедине. И в это словно тишине, где звенит в ушах, Оскар дрожащими руками гладит волосы и виски. Дрожащими, потому что никогда, никогда, НИКОГДА не заявлял на публике, что с кем-то проводит время. Тем более - встречается. Голова шла кругом, пока тело било дрожью от страха.
Он сказал то, что не говорил никогда в жизни.
Ему все еще бесконечно страшно сказать слова другие. Но они жили, черт подери, они жили внутри и выходили в движениях и поступках.
— Кей…
Тихий шепот. Нежно проводя руками по вискам, зарываясь в волосы у затылка пальцами, Оскар поднял взгляд. Там на публике — он уверенная, наглая, отбитая тварь. А здесь и сейчас… напуганный. Очень напуганный.
– Прости меня. Что не спросил разрешения и сказал за обоих.
Нежные поцелуи бабочки, что бок о бок идут с прости. Снова крепкие объятия. Почти до треска костей и точно – скрипа кожаного костюма. И выходить туда за кубками, не хочется.
— Давай пропустим все до конференции, а потом уедем в макдак на другом конце города, а потом и вообще из него?
Это могло бы звучать просьбой, но было мольбой. Потому что самым главным сейчас было обнимать этого человека, не отпускать его. Потому что страшно. Оскару эгоистично было страшно проснуться. И было страшно оставить сейчас Кейна одного. Потому что он видел его глаза. Он помнил, как почти слышал бой разбитого стекла. Он понимал, что хочет подобрать каждый осколок и склеить это. Потому что там было что спасать. А у него внутри давно — только зияющая дыра. И даже она — притихший рокочущий хищник рядом с этим человеком. От которого хотелось бежать. Которого не хотелось отпускать ни за что на свете. Одновременно.