Слухи в этом виде спорта расползались со скоростью топлива. Летучие, едкие, способные вспыхнуть от малейшей искры. Кейн слышал их краем уха еще в начале недели. Среди механиков, менеджеров, в VIP-зонах шептались об одном и том же.
В большие гонкие возвращается тот, кого добрая половина гонщиков предпочла бы заживо закопать в каком-нибудь глухом, непролазном национальном лесу. Да, желательно, без права на эксгумацию.
Дрейвен, нежелавший слушать очередные пересуды, тогда лишь раздраженно дергал плечом и демонстративно прибавлял громкость в наушниках. Он. Не. Хотел. Слушать. Он сознательно заталкивал сплетни поглубже в подсознании, чтобы сосредоточится на чем-то более важное и ценном. Напримр, на телеметрии, на настройках подвески, на собственной подготовке, на том, что скоро у Кейси день рождения, а он до сих пор не знал, что ей подарить.
Черт.
В конце концов, Супербайк не прощает такого неуважения к своему сообществу. Он отомстит хлесткой пощечиной за то, что Кейн не слушал. А, черт возьми, должен был.
В среду вечером на экране планшета открылись официальные предварительные списки пилотов на эти три дня, удивление прошибло тело мощным электрическим разрядом, что на секунду перехватило дыхание.
Проклятая, тринадцатая цифра. Черным по белому.
Кейн смотрел на экран и не верил собственным глазам. Буквы расплывались, но имя оставалось прежним. Наглым, вызывающим, невозможным. Как его владелец. Оскар. Мать его. Тернер.
Весь оставшийся день Кейн не находил себе места в четырех стенах собственной квартиры. Он часами расхаживал из угла в угол, мерил шагами гостиную, словно загнанный в клетку хищник, и раз за разом ловил себя на том, что с яростью кусает костяшки пальцев и с мясом вырывает заусенцы. До капель крови на ковре. До глухой боли, которая, впрочем, ни черта не помогала заглушить поднимающуюся изнутри бурю.

Супербайк хоронил Тернера. Все кричали, что его наглая морда здесь больше не появится. И вот он, восстал из мертвых, вцепившись зубами в контракт с новой командой.
Гонка обещала быть не просто тяжелой. Она обещала стать персональным адом.
Но где-то там, далеко, глубоко на периферии сознание шевельнулась другая мысль. Мысль, которую перед журналистами он полностью бы отрицал. Мысль, в которой сам себе признаться мог с трудом.
Возвращение этого ублюдка на трек привнесет жизнь в гонку.Станет веселее. Вновь появится тот единственный, больной на всю голову, но абсолютно равный соперник, ради победы над которым стоило выворачивать газ до упора.
Возможно, именно поэтому, поддавшись какому-то безумному, дикому порыву, Кейн сорвался с места, доехал до старой эзотерической лавки на краю города, выбрал самую облезлую и уродливую кроличью лапку. Кроличья лапка  - самый банальный талисман на счастье, какой только можно было найти. Но он считал это своеобразной данью уважения  лучшему сопернику, которого стоит предупредить, что ему понадобиться вся чертова удача этого мира.

Или удача нужна самому Кейну?
Спина Тернера раздражает. Задница байка номера тринадцать игриво повиливает, будто приманивает обогнать, чтобы сыграть в защиту.
Блядь!
Это провал.
Блядь!
Он хочет набить ему рожу.

Если бы взглядом можно было взрывать бензобаки, Оскар Тернер взлетел бы на воздух прямо посреди паддока. Вместе со своим девственным, скрипящим комбинезоном, несчастной тринадцатой цифрой на спине и этой блядской, нахальной ухмылочкой, которую Кейну очень хотелось стереть кулаком. Костяшки правой руки глухо ныли, напоминая о вчерашнем. Все еще садня и будто пели, что нужно врезать еще. Дрейвен не жалел об ударе. Он жалел, что их так быстро растащили и не успел впечатать рожу Тернера в самый асфальт.
Слова Тернера такие надменные, гадкие. Если бы их можно было бы попробовать на вкус, то они бы имели вкус тошноты и концентрированной ярости. Кейн даже не шелохнулся. Он стоял, оперевшись спиной о стойку в боксах, и смотрел вслед этой удаляющейся фигуре так, будто хотел в нем проделать дыру. С удовольствием проделал бы. А пока, надеялся, что тот обо что-то споткнется. Но Оскар шел как по подиуму. Оскар упивался вниманием. Оскар сделал все, чтобы испортить Кейну жизнь. Сначала играл в защиту, заняв очковое положение и не давая возможности обогнать, а затем, слил собственную квалификацию ради одной единственной цели... Он хотел оказаться на стартовой решетке прямо позади него. Оказаться рядом, чтобы дышать в затылок.
Отморозок.
Десять лет. Больше десяти долбаных лет этот сумасшедший преследовал его, как личное проклятие. От юношеской лиги, где они ездили на подобии мотоциклов, ломали кости и зашивали кожу в экстремальных условиях, до сияющего, неприлично дорогого Супербайка. Менялись объемы двигателей, росли ценники на экипировку, спонсоры истекали слюной, но одно оставалось неизменным - Оскар Тернер был занозой в заднице.
Кейн медленно перевел взгляд на свой шлем, покоящийся на стойке. Семерка. Его законная, выгрызенная зубами семерка. Тернер думает, что контролирует ситуацию? Думает, что его тактика камикадзе сработает и сегодня?
- Идиот. -  Негромко, цедя сквозь зубы, Кейн вмазал ногой по углу. Его механик, крутившийся у заднего колеса байка, на секунду замер, но промолчал, одарив гонщика странным взглядом.
Оскар хотел шоу? Он его получит. Кейн не собирался глотать пыль. И уж точно не собирался позволить Тернеру разрушить то, ради чего он пахал все эти годы. Если этот смертник готов рискнуть своей шеей и своим новеньким комбезом ради того, чтобы поиграть в смертника на скорости под триста километров в час... Что ж, Кейн готов. На треке нет никого, кто растащит их, как вчера. Там будут только скорость, асфальт и они.

Пять красных огней гаснут.
Стартует Кейн идеально. Семерка срывается с места, он удерживает байк, закладывая в первый поворот по идеальной, выверенной траектории. Сзади визг шин, рев двигателей и шум чужих амбиций. Но Кейна волнует только один байк. Тот, что стартовал прямо за ним.
Первый круг. Второй. Третий.
Кейн ждет атаки. Он ждет, что Тернер попрет напролом, как делал всегда, совершая свои безумные, самоубийственные ныряния. Кейн готов защищаться, готов выдавливать.
Но атаки не происходит. Оскар не обгоняет. Этот ублюдок просто… едет сзади. Что?
Шесть кругов. Восемь.
Это не гонка, это изощренная психологическая пытка. Тернер висит на заднем колесе Кейна так плотно, словно тот привязан невидимым тросом. На каждом торможении Кейн слышит пронзительный визг чужих тормозов прямо за своей спиной. На каждой прямой сквозь гул собственного мотора слышится знакомый рев чужого движка. Оскар держит одну и ту же блядскую, идеально ровную дистанцию в долю секунды. Словно привязанный. Словно тень. Дышит в затылок. Все шестнадцать кругов. Ни на мгновение не отставая, но и не пытаясь пойти на обгон, даже там, где Кейн сознательно оставляет ему сантиметры пространства, провоцируя на открытый бой.
От этого напряжения волосы на теле стоят дыбом под комбезом, а пот заливает глаза.  Оскар никогда не ездил так. Оскар -  хаос. А тут пугающий, выверенный до миллиметра расчет. Шея затекла, спина горит, а внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, бешено орет животная интуиция - Тернер что-то задумал.
-Давай же, рискни, сука! Сделай уже хоть что-нибудь!
И то сделал.
Ублюдок.

Потому что это будет твоя последняя гонка в жизни, Оскар?

Кейн ждал подвоха, он знал, что что-то пойдет не так. Нужно было ожидать подобного маневра от самого отбитого из всех гонщиков на этой планете, но Кейн не ожидал. От агрессивности, от внезапности, из-за возможной опасности потерять управление над машиной, которая мчалась под двести километров в час, Дрейвен потерял в позициях в мгновения ока.
Седьмой. Мать его, седьмой.
Не четвертый, как казалось всю гонку. Не пятый, когда с ошибкой можно потерять немного. А всего лишь седьмой и едва не вылетевший из доброй части ближайших гонок на скорой помощи.
Злость растекалась под кожей покалывающими ощущениями. Мужчина сдирал с себя экипировку, хотя хотелось снять еще и кожу. Молча шел к своей команде, хотя хотелось сорваться с места и пробить череп этого ублюдку шлемом и наконец-то убедиться, что вместо мозгов там залит энергетик или вообще обитает пустота.
- Кейн... - Нежный, кроткий голос.
- Завали хлебало. - Рык подбитого зверя.
Разочарование пускает корни в разум, проникает стремительно во все отделы мозга, поднимая из самых глубин то, что Кейн так долго прорабатывал и прятал. Злость поджигает костер два на два метра, психика опускает ночь над полем, а комплексы и страхи начинают водить свой веселый хоровод.
Поэтому он пронесся мимо распростертых рук девушки, даже не одарив ее взглядом. Потом пожалеет, потом будет стоять на коленях и просить прощение за грубость, но сейчас ноги неслись к менеджеру. Ему нужно проверить регламент, им нужно подать жалобу, им...
- Неа. На тоненького. Может не прокатить.
Разочарование касается своими тонкими нитями нервов, вызывая у гонщика нервный тик и дрожание в пальцах.
- Антонио, там...
Антонио разводит руками и смотрит тем взглядом, который Дрейвен ненавидел до скрипа зубов. В глазах читалось сожаление, жалость, да, блядская жалость, от которой внутри все срывается в пропасть. Ему хочется реветь до срывания голосовых связок, рвать на себе волосы и... Убить Оскара Тернера чем-то таким, от чего тот умрет не сразу. Нет, этот ублюдок должен валяться в собственной крови, хлюпать, пускать пузыри и молить о пощаде. Но Кейн не будет милосерден, будет тянуть этот сладостный момент и наслаждаться. Пока Тернер не сделает свой последний выдох. Пока сердце этого урода не перестанет биться. Тогда этот мир придет в равновесие, тогда Дрейвена отпустит ярость.
- Иди на интервью. Спонсоры, в принципе, довольны из-за зрелищности, поэтому...
Полка с трофеями, которые менеджер с гордостью поставил в кабинете своего огромного трейлера, падает с грохотом и звоном. Трофеи летят вниз, гнуться, где-то отламываются самые деликатные детальки. Кейн смотрит на мужчину, затем вновь на разрушение, которые сам и устроил. Дышать тяжело и ногти впиваются в кожу. Но плевать. Плевать на все. На всех них. У него крыша уже едет за эти три дня. И никто! Никто из этих идиотов не понимает, что происходит.
- Нахуй интервью. Нахуй спонсоров. Нахуй тебя, Антонио, и нахуй Оскара Тернера. Кто вообще допустил отбитое говно на трек?
Дверь закрывается с треском. Наверное, замок сломан к чертям и по тонким стенам пойдут трещины, но ему абсолютно плевать, потому что вся жизнь катится в пропасть.

Музыка отдает дикой болью в висках, но легче становится стопка за стопкой. Они опрокидываются так легко, будто там был не обжигающий горло алкоголь, а святая вода, исцеляющая все физические и душевные раны. О, это и было его сегодняшней лечебной жижой, притупляющей все ощущения и разгоняющей ярость, которую не смогли заглушить ни время, ни нежные убаюкивания девушки, которая простила его и за крик, и за то, что он, дебил такой, забыл про ее день рождения.
Все веселятся, радуются, Кейна даже поздравили за поднятие позиции, кто-то пошутил про тот инцидент, но получил быстро в нос и пожелания быть выебаным во все дырки. Все как всегда, все накидываются, веселятся, радуются, что никто не погиб и даже вполне себе целы. Только Дрейвен сидит сычом у бара и проделывает дыру в ублюдке, ломающим жизнь раз за разом. Тернер кружит, Тернер веселится, Тернер, проститутка затасканная, сегодня Король вечера. А руки чешутся, желая пройтись по его лучезарной улыбке, чтобы зубов стало меньше и сосать этому ублюдку стало легче. Ведь так он умело попадает из команды в команду?
Очередная стопка чего-то крепкого и Кейн чувствует, как пространство становится все сложнее читать. Расстояния дальние не кажутся уже такими далекими, а близкие предметы наоборот теперь не преграда. Кейси тянет его за локоть и пытается увести с этого праздника жизни, но Дрейвен бесится, вновь рычит на нее и сбрасывает маленькую, аккуратную ладошку, посылая ее то ли нахер, то ли ехать уже домой. Она дуется, ангельским голоском посылает его подальше. А его посылать и не надо, потому что его сигналы уже погасли, как только Оскар салютует в насмешливом жесте. Жесте, который срывает все предохранители в терпении Дрейвена.
- Что, ублюдок.... Радуешься тому, что умеешь только сосать и играть против правил? Не пробовал иногда быть спортсменом, а не проституткой, которая подкладывается под все, что готово тебе вставить? - Слюну густая, мешает говорить и хочется сплюнуть, но он проглатывает ее, а руки хватаются за лацкан рубашки, чтобы поднять его с дивана и поставить прямо перед своими глазами, оставляя между ними миллиметры. - Что, уебок, кишка тонка пойти сейчас на трек и показать на что ты способен? Зассышь или будешь наконец-то мужиком, который умеет ездить?
Между ними напряжение можно резать ножом. Люди чувствуют это даже в пьяном угаре, собираясь вокруг них в круг, как это обычно бывает на подобных мероприятиях. Они шепчутся, кто-то снимает на видео, кто-то с сомнением обсуждает, нужно ли вмешаться. Но вмешиваться никто не решится, когда искры так и летят, кулак Дрейвена, удерживающий Оскара за одежду, сжимается лишь сильнее.
- Тебя бросали, как шелуху на землю, Оскар. Надо было там и оставаться, чтобы сохранить хоть какую-то гордость.
Освободив одну руку, Кейн ударяет Тернера со всей силы в солнечное сплетение, чувствуя, как наконец-то его немного отпускает. Немного, но недостаточно, чтобы успокоиться. Может удар в челюсть поможет? Он ударяет, надменно следя за тем, как пошатнулся соперник.
- Ну, чего стоишь? Недостаточно пространства ударить исподтишка, как ты привык?

Позади ропот голосов. После второго удара люди понимают, что завязалась драка. Среди десятка незнакомых лиц он спотыкается об удивленные, нет, ошибка, злые глаза менеджера, обещающие завтра приличный разбор полета. Но гонщику плевать, он проводит языком по внутренней стороне щеки и улыбается довольно невинно, чтобы затем вернуться взглядом к Оскару и обнаружить, что тот давно встал с колен и уже отчаливает, чуть ли не припеваючи.
- Куда драпаешь, урод? Мы не договорили!
Нет, кажется, Оскар договорил, а вот в кулаках Кейна все еще гудело желанием устроить хорошую, кровавую, суставовыводящую драку. Такую, чтобы отрезвила, заглушила бурлящую ярость, желающую снести все живое на планете Земля.
Оскар не останавливается, хуже. Он действительно уходит, оставляя его фанатов, его команду, всех, кто собрался ради победителей позади. И да, они не договорили. Договорят в более освежающей и тихой обстановке. Там точно никто не разнимет и не помешает Кейну подровнять нос этого ублюдка.
Кейн срывается с места и мчит за удаляющимся силуэтом. На выходе его ловит Кейси, что-то лепечет, пытается остановить, но тот лишь рычит и просит дать разобраться. Она оттягивает, как может, но у этого тела сил мало, а он слишком пьян, взбешен и слишком хотел вывалить все говно из головы на Тернера. Поэтому из-за всех сил старался быть мягким и проскочить мимо нее.
Прости, милая. Мы поговорим, но потом.
Потому что сейчас Дрейвену важно нестись вниз, туда на улицу, где вечер прохладнее жаркого дня, где идет тот идиот, считавший, что он выиграл. Да, он выиграл, но каким образом. Даже сейчас наглая рожа скорее всего думала, что его ответы хоть каким-то образом цепляют струны души Кейна, но и здесь он ошибался. Дрейвену было плевать на его похабные шуточки, его все еще раздражала это надменное выражение лица, которое хотелось стереть. Любыми методами.
- Пф, удивительно, я думал ты сбежал, поджав хвост, - полной грудью вдыхает вечерний воздух, чувствуя, как расслабляются немного нервы. Но это не значит, что кинутый вызов будет отозван, либо сам Дрейвен пойдет на попятную. Нет. - У меня есть ключ, достанем байки. Пять кругов и достаточно. Посмотрим, насколько ты охуенный ездок.
Дальше они идут к треку, Кейн пытается открыть гараж, а этот индюк продолжает что-то зудеть. Раздражает, но не настолько сильный, чтобы гонщик помимо закатанных глаз начал что-то отвечать. Ровно до момента, пока с губ, которые хотелось оторвать, поджарить и отдать папуасам, не сорвались слова, за которые Кейн действительно хотел убивать.
Реакция молниеносная, без лишних размышлений - инстинкт истребления всех тех, кто хоть раз ставил двух Дрейверов в сравнение. Тем более, если этим кем-то был...Тернер. Пальцами крепкими, цепкими он обхватил шею противника, чтобы впечатать его в металлическую дверь гаража со всей силы, а затем припечатать собственным телом. Вдавливая всем весом, желая раздавить, а второй рукой выворачивая руку.
- Как же ты заебал меня. Ты и твой гнилой рот. - Не нужно быть громким, чтобы звучать угрожающе. Шепота на ухо вполне хватает, чтобы каждое слово чеканилось и звучало достаточно устрашающе. - Я хочу, чтобы ты ублюдок рыдал в собственной крови за всю ту гниль, что сделал.
Бац. Оттягивает Оскара, чтобы еще раз впечатать его со всей дури в металл. И плевать, что смотрят по камерам. Они заплатят потом, чтобы все было стерто. Плевать. Он разберется со всеми проблемами потом. Сначала нужно, что Оскар Тернер стоял на коленях и молил о прощении. Нет, чтобы исчез, как исчез уже однажды.
Все исчезают в какой-то момент. Людям свойственно это делать, когда им скучно, когда все, что их окружает, уже не приносит прежнего, острого, извращенного удовольствия. Люди эгоистичны. Люди - чертовы твари, привыкшие брать все, до чего могут дотянуться, оставляя после себя лишь выжженное поле и чужие разбитые надежды. И Оскар был королем этого блядского парада эгоизма. Он сбегал, растворялся, швырялся словами, ломал чужие жизни ради секундной эйфории, а теперь стоял здесь, впечатанный в холодное железо, и смел открывать свой гнилой рот. Кейн не позволит. Нет.
Стоп. Хватит.
Заткнись.
Щелк. Щелк. В голове пустота и щелканье, действия последующие необдуманные, возможно, глупые и он пожалеет о них завтра. Возможно, ему нужно было послушать менеджера и отпустить все на самотек, либо оформить жалобу, как хотелось ранее. Все бы было лучше, чем раз за разом пытаться причинить боль человеку, который, казалось, лишь был ей рад. Пальцы сводило судорогой от напряжения, вывернутая рука Тернера наверняка уже горела адской болью, но Кейну было мало. Ему хотелось вытрясти из этого павлина всю его напыщенную спесь. Найти на дне душонки этого павлина хоть что-то.
Хватая за плечо, Кейн развернул Тернера к себе лицо, пытаясь найти в этом избитом лице хоть какое-то раскаяние, хоть что-то человеческое, что отрезвит и успокоит гнев, бурлящий внутри него. Но нет. Блять. Нет там нихуя и быть не может. Тот мазохист будто специально всех поддевает и ждет, когда его убьют. А может... Ладонью широкой Кейн обхватил шею Оскара, сдавливая и поднимая вверх. Придушит? Посадят, но он следит за мимикой на лице противника, чтобы в какую-то секунду отпустить и впиться в разбитые от удара губы.
Блять. Нужно было писать жалобу. Нужно было уехать в отель, пойти праздновать день рождения Кейси или запереть в номере. Сделать хоть что-то, что делают нормальные и адекватные люди, когда им наносят оскорбление. Но разве Кейн Дрейвен был нормальным? И прямо сейчас, вжимаясь в чужие разбитые губы, он чувствовал, как остатки его контроля рассыпаются трухой, оседая где-то у ног.
Вкус железа, чужой рваный выдох прямо в рот и пульсация, что не покидала его с момента той вечеринки. Это не нежность, не чувства. Даже эти касания - продолжение драки, только еще более извращенный, грязный вариант заткнуть этот невыносимый рот. Кейн кусал, давил, забирал все так, словно пытался выпить из Тернера всю его спесь вместе с кислородом. Пальцы продолжали лежать на чужой шее, не разжимаясь, фиксируя Оскара у стены и продолжая сдавливать, не давали мужчине ни единого шанса на маневр. Это не трек. Это не его идиотские стратегии на жизнь и смерть.
Мозг плавился от осознания того, насколько это сильный, непоправимый провал. Завтра будет ад и он пожалеет. Завтра менеджер сожрет его живьем, а голова точно будет трещать. А пока...в полумраке ночного трека, Кейн продолжал выпивать вдохи и выдохи Оскара и чувствовать, как ярость перерастает в иное ощущение. В глухую, собственническую потребность запереть этого ублюдка там, где никто не увидит их позора. Где некому будет смотреть их шоу.
Мысль выстреливает в череп слишком вовремя. Не разжимая пальцев на чужой шее, Кейн с силой толкает Тернера в сторону, заставляя того подчиниться траектории.
Шаг, другой, почти вслепую, не разрывая грязного, соленого от крови поцелуя. Дрейвен прет напролом, как таран, волоча соперника за собой к своему трейлеру, стоящему неподалеку от трека. Оскар может хрипеть, спотыкаться, пытаться удержать равновесие, но Кейну плевать. Если бы тот жаловался, он не слышал, не слушал. Он буквально вжимал в узкую дверь, свободной рукой дергая ручку вниз.
Ступенька. Толчок в грудь. Дверь за спиной Оскара захлопывается, отрезая их от камер, трека и остатков здравого смысла. Кейн наконец отрывается от чужих искусанных губ, но лишь для того, чтобы нависнуть сверху, перекрывая Тернеру путь к выходу.
- Ну что, победитель, - Кейн хрипит, и его пальцы снова находят чужое горло, вжимая Оскара в стену. - Шоу закончилось. Теперь поиграем по моим правилам.
Нахер все. Дрейвену не нужно было его согласие. Ему нужно было содрать с него эту напыщенную, глянцевую оболочку. Свободная рука Кейна мертвой хваткой вцепляется в ремень джинс, буквально выдирая, ломая, снося преграды. Он безжалостен к ткани, когда пальцами не может расстегнуть пуговицу, поэтому коротким, резким движением вырывает ее к чертям. Та одиноко падает в абсолютной, давящей тишине трейлера. Кейн действует грязно, он сам бы никогда так не поступил с человек, с которым бы занимался сексом. Но сейчас Оскар не был любовником. Оскар - трофей охотника, а охотник разделывает тушу своей добычи.
Пальцы Кейна грубо впиваются в обнаженную, горячую кожу ключицы, фиксируя, вминая Оскара в стену еще жестче, до тупого стука о перегородку трейлера, пока вторая рука тянется к плоти, подчиняя себе чужое тело.
- Еще что-то хочешь сказать, Тернер?

Провокации Оскара - лай псины на своей территории за забором. Ты ступи ногой за ограждение и она заткнется. Может, конечно, кинуться, прикусить, как сделал это Тернер, но в большей степени псина остается существом наполненным эмоциями, страхами, эмпатией. И сколько бы этот отморозок не пел, что он похуист и прочие эпитеты, но в конечном итоге в глазах мелькает что-то. Что-то, что окончательно тушит ярость Кейна превращая в холодное, методичное действие.
Слова про Кейси не отзываются в нем совсем, от слова "никак", падая камушком мелким в бездну. Падая. Падая. Падая. Падая бесконечно, без эха. Кейси действительно скучная, Кейси требует невозможного, Кейси... Сегодня, когда адреналин в ушах визжит звуком трущихся об асфальт покрышек, когда они уже сорвали с себя половину одежду, возбуждены до предела и вымазаны в кровь, разве есть что-то, что еще можно потерять?
Кейн внимательным взглядом следил за языком соперника, слизывающим кровь с собственных губ, затем перевел взгляд на собственное плечо вымазанное кровью, чтобы затем самому расплыться в дикой, полной удовольствия улыбке. Он думал, что теперь... вот теперь Дрейвен отступит? Нет. Кейн признает, что при свете все лучше видно: синяки по темной коже, алая кровь размазанная по белой рубашке и лицу, татуировки окружающие бедра. Он видит насколько завелся Тернер и подманивает его, берет на понт. Кейн склоняет голову набок, как та собака, но отступает на несколько шагов назад, все еще рассматривая в мельчайших деталях тело Оскара, будто пытался запомнить. И он запомнит, в мельчайших подробностях, в самых мелких деталях, во всех эмоциональных красках.
- Я тебя не потяну, говоришь, - тело расслабленно, плечи опущены, улыбка безумная, а действия плавные. Мужчина развернулся спиной к сопернику лишь для того, чтобы открыть шкафчик и достать коробку. - Посмотрим, как ты потом приползешь ко мне.
Хватит смотреть. Хватит смаковать эту фальшивую дистанцию. Коробка с глухим стуком опускается на столешницу, и Кейн разворачивается, мгновенно преодолевая то расстояние, которое сам создал. Расслабленность стала обманчивой, в нем бьется, живет чистый инстинкт. Рука тяжелая цепляется за белый ворот окровавленной белой рубашки, ткань жалобно просит пощадить, трещит, натягивается до предела, когда Дрейвен с силой дергает Тернера на себя, заставляя столкнуться грудь к груди. Никакого пространства. Никакого воздуха. Только дикий, собственнический порыв, Кейн снова впивается в разбитые, солоноватые от крови губы. Сминая, клеймя жестко, фиксируя то ли победу, то ли подчинение. Он выворачивал чужую спесь наизнанку, не давая Оскару шанса перехватить власть. Не теперь. Не снова. Может потом. А пока... Он выпивал все, что давал Тернер и требовал больше.
Не давая опомниться и сделать полноценный вдох, Кейн разрывает контакт и резко разворачивает Оскара спиной к себе, снимая с него рубашку, но не отбрасывая ее в сторону. Жестким толчком в лопатки вынуждает соперника лететь вперед, послушно подчиняться грубой силе. Глухой удар тела о мебель, Оскар падает животом на ровную поверхность стола, раскидав по округе какие-то мелочи, что стояли там.
Лишнее.
Кейн тут же наваливается сзади, накрывая его своим телом, намертво прижимая к столешнице и лишая малейшей возможности подняться. Пальцы Дрейвена до боли впиваются в чужое бедро, прямо поверх татуировок, фиксируя добычу. В темноте трейлера его хриплое дыхание у самого уха Оскара звучит угрожающе, скорее даже приговором.
- А почему сейчас замолчал? Где же твой бархатный голосок, а, Тернер?
Рука тянется к коробке, доставая из нее защиту и смазку. Он, конечно, животное, как сказал Оскар ранее, но какое-то уважение имеет. Действует медленно, немного растягивая момент, он хотел, чтобы Тернер хотел продолжения, изнывал, возможно, молил. Все лучше, чем его поганый рот, несущий всякую ересь. Лучше стоны, лучше крики. Лучше все, когда он, расстегнув брюки, надев защиту, воспользовавшись тягучей жидкостью на своем теле и теле Оскара, зашел в один толчок. Грубо, не жалея, чувствуя, как у самого сперло дыхание. Кейн не собирался давать времени Оскару на привычку. Это все еще драка, это все еще сражение на победу. До боли, до крови, до сорванных голосовых связок.
Кейн лишь на секунду замирает, сжав зубы до скрежета. Думарнище. До темноты в глазах. Там тиски раскаленные, сжимающие и вымещающие все мысли в голове. Дрейвен упирается ладонями в столешницу по обе стороны от головы, блокируя Оскара, вдавливая его всем весом своего тела в твердую поверхность. И делает следующий толчок. Резки, выбивающих, заставляющий остатки воздуха покинуть легкие.
Никакого ритма, никакой пощады. Кейн берет свое грязно и методично, ведь каждое движение - глухой, тяжелый удар. Стол жалобно скрипит под ними, но все это тонет в их громком, хриплом и рваном дыхании. В ритме неровном, но нарастающем Дрейвен ведет себя как хищник на охоте, забирая Тернера целиком, ломая его с каждым новым, глубоким выпадом.
Ткань искалеченной белой рубашки все еще зажата в кулаке. Она становится идеальным инструментом для усмирения. Не сбавляя темпа и напора, Кейн грубо перехватывает запястья Оскара, заламывая их за спину, и с силой в несколько тугих оборотов пеленает его руки. Ирония усмирения в окровавленном хлопке. Гонщик завязывает узел крепко, так чтобы материал грубо резал кожу. Так, чтобы лишить Тернера последней возможности упереться или оттолкнуться. Довольный кот с удовлетворением смотрит на импровизированный узел в одной своей ладони, натягивая и заставляя свою жертву выгнуться.
Попался. Абсолютно беспомощный. Абсолютно в единоличной власти.
Пальцы свободной руки жестко зарываются в мокрые от пота волосы на затылке Оскара. Никакой нежности. Дрейвен с силой тянет за пряди, заставляя его запрокинуть голову, чтобы тут же безжалостно прижать щекой и лицом к холодной поверхности стола. Возможно даже слишком грубо и не в стиле, но Кейну плевать. Он держит Оскара в этом изломанном, подчиненном положении, продолжая вбиваться в него яростными движениями.
- Тсс... лежи, сука, - Кейн цедит сквозь сжатые зубы, заставляя Тернера вновь выгнуть и даже приподняться со стола - Принимай все, раз так сильно этого хотел.

Подстегивай. Кричи. Стони. Моли. Выгибайся. Принимай. Живи.
Кейн спорит сам собой внутри. Там есть мальчик, верующий в постулаты честной жизни. Он все еще огромными глазами ищет отца на трибунах, либо в гостиной на диване, когда приходило его расписание забирать к себе. Верит, что разрушенная семья, измена, чревоугодие, зависть - зло. Его учат жить по правилам и быть тем мальчиком, который стремиться к победе, потому что это спорт, а не потому что жажда уткнуть всех за пояс.
Мальчику врезает с ноги парень лет четырнадцати. У него нос искривлен и, кажется, не хватает нескольких зубов. Парень с презрением смотрит на мальчишку и бьет со всей дури много раз. Он хочет заткнуть эту совесть, разбудить эгоизм, заткнуть боль предательства хоть немного, чтобы в голове хоть на минуту стало тише. Если мальчик плачет от ужаса, то парню плевать, кем стал Кейн. Где-то жестоким, где-то моральным уродом. Плевать. Потому что они оба привели его к тому, каким он стал.
Псих. Эгоист. Лицемер. Любое вставь и подойдет.
Потому что Кейн действительно наслаждался, получал удовольствие от боли Оскара, получал наслаждение от каждого проникновения. Глубже, уже, горячее. Нужно. И он брал. Ухмылялся на фразы Тернера и продолжал вбиваться. Чувствовал, как тот принимает его и проводил языком про сухим губам.
- А кто тебе сказал, что ты имеешь право кончать?
Кейн чувствует, как дрожит тело Оскара, чувствует содрогнувшиеся мышцы, практически заставившие его самого прыгнуть через грань, но он сдержался. Чтобы тянуть, чтобы не дать тому выиграть хоть где-то еще. За волосы, зарывшись, тянет вновь на себя, заставляя выгнуться, спиной коснуться груди. Не дать возможность отдохнуть либо до концы окунуться в расслабление.
- Рано.
Поворот головы, чтобы впиться в губы и выпивать раз за разом все. Толчок. Резкий выпад. Он стонет в губы Оскара громко, чувствуя, как и его тело сотрясает дрожь. Удовольствие накрывает Кейна не мягкой волной, а сокрушительным взрывом, похожим на аварию на полной скорости, когда предсказать последствия уже невозможно. Это чистый, концентрированный кайф, смешанный с животным эгоизмом и сладким, извращенным привкусом абсолютной власти. Мышцы на шее натягиваются до предела, перед глазами окончательно наступает темнота, пока он делает последние, самые глубокие, беспощадные толчки, выбивая из Тернера все остатки его напыщенной спеси. Дрейвен кончает с хриплым, животным рыком прямо в чужие губы, содрогаясь всем телом, вжимаясь в Оскара неистово, словно пытался оставить, выжечь имя собственное на теле. Сердце колотится где-то в горле, оглушая, стирая из реальности все звуки, кроме их общего, безумного хрипа.
Секунда. Другая. Туман в голове начинает медленно рассеиваться, оставляя после себя лишь выжженное поле и липкое, ледяное похмелье.
Кейн отстраняется резко, словно его обожгло чужим теплом. На секунду в нем снова просыпается тот шестилетний мальчуган, который брезгливо смотрит на содеянное. Не глядя на Оскара, Кейн тяжело дышит, приводя в порядок одежду. Взгляд падает на связанные за спиной Тернера руки. Грязно, жестко.
Одним резким, нетерпеливым движением Дрейвен дергает окровавленную ткань рубашки, распутывая узлы на запястьях Оскара и безжалостно швыряя тряпку куда-то под ноги. Руки свободны, но помогать ему подняться Кейн не собирается.
Развернувшись, он тяжелыми шагами, со слегка пьяной походкой направился на небольшую кухню. Отрешенный, спокойный, но полный решимости.
В абсолютной тишине все бытовые звуки стали громче. Щелчок шкафчика. Металлический щелчок крана. Дрейвен достает два стеклянных стакана и наполняет их ледяной водой. Руки слегка подрагивают, когда он делает несколько жадных глотков из своего стакана, чувствуя, как холод обжигает горло, немного смывая вкус чужой крови.
Вернувшись назад, Кейн даже не смотрит на то, в каком положении сейчас находится Тернер. Он просто с глухим, коротким стуком ставит второй стакан на край столешницы перед Оскаром. Чтобы затем начать копаться в очередной шкафчике и выудить оттуда ту самую кроличью лапку, что купил в начале неделе, узнав о возвращении этого урода.
Да, та сама стремная, облезшая, но зато не из сувенирной лавки, а из эзотерического магазинчика. Расстарался ведь.
- Держи. Подарок на возвращение в спорт. Кто-то говорил, что ты едешь на Мен. Пусть будет тебе плюс жизнь. - С лицом, которое не выражало абсолютно ничего, Кейн положил подарок рядом со стаканом, а сам проплыл в сторону кровати в дальней части трейлера. Не оборачиваясь, не обсуждая, просто кинул Тернара один на один с остатками мыслей. Пока сам раздевшись полностью на рухнул на кровать прямо лицом в матрас.
- Ты идешь или как? - Приподнявшись на руках, Дрейвен окинул Оскара недовольным взглядом. - Ты там ныл, что я не потяну тебя, а сам в итоге кончаешь от малейшей стимуляции. Слабенько, Тернер, слабенько. Я думал у тебя есть нечто большее, чем то, что ты показал.

- Господи, знал бы, что ты после этого будешь молчать, то выебал бы раньше. Честное слово, - Кейн смеется, Кейн по просьбе тихой, странной, услышанной столь незнакомым голосом обнимает мягко, будто всем телом пытается обволакивать тело Оскара. Он не знает почему внезапно вся их "драка" стала какой-то особенной, нужной. И эти объятья в кровати после той жестокости в коридоре трейлера кажется само собой разумеющимися. Но мужчина обещает себе подумать об этом позже. Позже, когда восстановит силы. Позже, когда алкоголь в крови обоих испариться и головы будут достаточно чистыми, чтобы все обсудить... Только во что обсуждать? Кейн хмурится. Он перевел взгляд на заснувшего в объятьях Тернера и практически взмолился. Невинный, расслабленный. Чистый ангел, можно подумать, если не знаешь, какой на самом деле он мудак.
Дрейвен тихо, крадучись выползает из объятий Тернера, чтобы тихонько пробраться к штанам, а там взять телефон. Он просматривает сообщения мельком, пытаясь найти то, что ему так надо. Аха. Вот ты где. И сотня злобных сообщений, где клянутся в отказе работать с ним. Усмешка, он печатает очередные свои извинение и небольшую просьбу. Человек на той стороне ворчит в сообщениях, Кейн продолжает просить. Лишь на мгновение он отрывается от экрана, чтобы взглянуть на мирно спящего Тернера в кровати.
- И спит же как сурок...
Приходит последнее сообщение о том, что дело сделано и все камеры, запечатлевшие "драку" Тернера и Дрейвена, внезапно в ту ночь поймали обновление. Долгое, медленное обновление с невозможностью сохранить данные.
Дело сделано и теперь в полном спокойствии захотелось спать. Но гонщик медлит, он кружит вокруг кровати, будто тот хищник над жертвой, все раздумывая о том, что делать дальше. Но нет, нет, нет. Тут думать даже нечего. Одноразовая акция, которую оба забудут и в конечном итоге...Это же Тернер. Для него подобный вечер один из тысячи, поэтому в конечном итоге, завтра, они вновь станут соперниками на треке, которыми были все эти годы.
Можно спокойно спать, нырять в теплые объятья, накрываясь легкими простынями. Он будет верить, что завтра тот призрак исчезнет, забрав в собой воспоминания, ощущения и рваную одежду.

Сон не отпускает его сразу, он борется за него, чуть хмурясь и ворча. Просыпаться от того, что тебя безнаказанно берут в оборот - непривычное ощущение для Дрейвена. Но тепло, внезапно накрывшее его бедра, оказывается слишком приятным, чтобы списать это на остатки алкогольного бреда. Кейн с трудом разлепляет веки, сквозь пелену сонного тумана фиксируя силуэт Оскара, который уже вовсю хозяйничает сверху. Этот ублюдок не сбежал. Хуже. Он решил, что может диктовать свои правила в чужой постели.
Когда Тернер наклоняется, впиваясь в его искусанные губы жадным поцелуем, Дрейвен окончательно просыпается. Вспышка адреналина мгновенно выжигает остатки сна. Оскар двигается уверенно, жестко, царапая плечи ногтями, и от этой сумасшедшей, утренней наглости у Кейна внутри все переворачивается.
Одноразовая акция, ха?
Кейн перехватывает инициативу в ту же секунду, когда Оскар издает еще один сорванный стон. Сонная вялость слетает, уступая место чистому, голодному инстинкту. Тяжелые ладони Дрейвена поднимаются вверх, намертво впиваясь в бедра Тернера, фиксируя его, подчиняя себе его движения. Кейн резко, мощно подается навстречу, выгибая поясницу, и дает возможность прочувствовать глубину толчка.
Он принимает этот бой, эту утреннюю провокацию, превращая ее в очередное разгромное соревнование. Больше никакой мягкости и ночных объятий. Они вернулись в жесткий, рваный ритм. Гонщик грубо вжимает пальцы в смуглую кожу чужих бедер, оставляя свежие отметины поверх татуировок, и толкается вверх, чтобы затем, придерживая, подняться и свободной рукой провести по длине возбуждения Оскара. Он смотрит прямо в эти жадные, шальные глаза напротив, считывая каждую эмоцию, и дико, хищно улыбается припухшими губами. Он наслаждается не меньше его. Он вкушает, ласкает и двигается. До предела, до пика, до будоражащей волны по спине.
От удовольствия в голове у Кейна окончательно ломаются последние предохранители. Оскар сверху - хождение по лезвию, это вызов, который Дрейвен просто не имеет права проиграть. Он вжимается бедрами вверх, заставляя Тернера выгибаться, ловить ртом воздух и до боли вонзать ногти в его многострадальные плечи. Грязно, мокро, горячо. Каждое движение - их борьба на треке на полной скорости. Стон и волна удовлетворения - обгон на повороте.
Когда Оскар закидывает голову в очередном пике безумия от очередного глубокого движения, Кейн ведет рукой по прикроватной тумбочке. Пальцы натыкаются на корпус телефона и хватают его.
Дрейвен перехватывает аппарат, врубает камеру и поднимает руку вверх, наводя объектив прямо на них. Ему плевать на ракурс, на свет. В кадр ловится все самое грязное, сокровенное, подлинное и прекрасное: растрепанные волосы Оскара, капли пота, блестящие на его смуглой коже, искусанные в кровь губы и расфокусированный, пьяный от удовольствия взгляд. Кейн делает несколько быстрых снимков подряд, фиксируя этот триумф, эту потрясающую и редкую уязвимость Тернера, которую тот уже никогда не сможет отрицать.
Кейн швыряет телефон обратно на матрас и расплывается в дикой, хищной улыбке, обнажая зубы.
- На память, -  приподнимаясь вновь, хрипит он прямо в припухшие губы Тернера, тут же перехватывая его за ягодицы и вновь вынуждает того опуститься до самого основания.  Насмешка тут же тонет в нарастающей, удушающей волне. Кейн больше не сдерживает себя, не пытается растягивать или играть. Он играючи, мягко, хочет довести их до финала. Двигаясь быстрее, лаская Тернера. Доводя, наслаждаясь, теряя весь кислород и вдыхая лишь стоны, будто это и был воздух.
- Оскар, - то ли всхлип, то ли стон. Дрейвен делает последнее мощное движение, намертво фиксируя бедра своими пальцами, и с протяжным, хриплым рыком, сотрясается всем телом от первой до последней капли. Оглушительный, выжигающий оргазм уносит его из реальности на добрые полминуты, оставляя лишь бешеный стук двух сердец.
Когда судорога наконец отпускает мышцы, Кейн обессиленный падает, утягивая Оскара за собой и утыкаясь лицом в изгиб шеи Оскара, тяжело, рвано дыша в его влажную кожу. Все. Точка. Вокруг вновь ватная тишина, нарушаемая лишь их хриплым, сбивчивым дыханием.
- Я думал, что ты сбежишь раньше, чем солнце встанет.

Кап.
Кейн стоит в душевой, оперевшись руками о плитку и выгнувшись.
Кап.
Глаза закрыты плотно, до бегающих перед глазами ярких точек.
Кап.
Губы сомкнуты плотно, зубы скрипят с неприятным звуком до протирания эмали.
Кап.
Он ревет подбитым зверем, ударяя кулаком по стене и чувствуя, как кожа рвется на костяшках.
Кап.
Боги, дайте сил не убить эту суку, которая лезет сейчас в душ вместе с ним. Боги, дайте терпения не сорваться еще раз, опускаясь до низших оскорблений. Боги, он не должен стать отцом.

Кейн сидит вразвалочку на дешевом пластиковом стуле и смотрит на мельтешащих людей пустым взглядом. Он кусает внутреннюю сторону щеки до крови каждый раз, когда имя, которое нельзя было называть, проносилось по комнате с некоторым благоговением и ропотом. Люди ждали его, даже если он опаздывал. Теперь ждали и готовы были говно слизывать с подошвы, лишь бы только рожа засветилась в рекламном ролике соревнований. Лицемерные, мелкие, слабые. Еще в прошлом месяце они смотрели на него с презрением, а сегодня, сегодня, когда он выжил, когда заполучил свое топ - 5. Теперь имя некогда произносимое шепотом  громко кричалось везде.
- Кейси звонит, - менеджер уже не подает телефон, а только констатирует факт. Кейн морщится и головой отрицательно машет - даже говорить ничего не надо, потому что Антонио впервые за долгие годы был на стороне Дрейвена. Он был во время той ссоры, когда Кейс в своей наглой манере девочки-припевочки требовала, чтобы Кейн сворачивал свое участие в гонках, сделал ей наконец-то приглашение и они укатили в какую-то далекую поебень в стиле Арканзаса.
Бесило. Раздражало. Возмущало. До разодранной кожи на предплечьи, до сорванного голоса, который теперь хрипел. Они ругались всю ночь, бросая посуду на пол с рамками фотографий. И только Антонио смог закончить их крик, уведя Дрейвена в номер отеля.
Вспомнив прошлую ночь, в которую он, естественно, нихрена не выспался, гонщик раздосадовано вздыхает. Быстрым движением достает бутылку воды из-под стула и жадно пьет, будто не вода это вовсе, а алкоголь либо жидкость, помогающая стереть воспоминания.
Потому что он не собирался заканчивать гонки. Он не собирался жениться. Даже отношения с Кейси это было скорее привычка, удобство, хорошая статья в каком-то журнале, где можно было заработать баллы за праведность.
Вновь где-то раздается имя этого оболтуса. Вновь Кейн недовольно кривится, но уже от совсем других воспоминаний.
— Насколько быстро заскучаешь?
Тогда Дрейвен не ответил, лишь смотрел за тем, как ловко у него умыкают байку, а затем, в манере абсолютно не свойственной Оскару, получает свою долю прощаний. Даже каких-то нежных, легких. Таких, что ему бы сорваться с места даже голым, догнать Тернера и вновь утащить в трейлер на весь день. Но он лежал, смотрел в потолок, отпускал веревку, что связывала их последние часы, давая тому делать то, что он хочет.
Хочешь сдохнуть, Тернер? Убейся. Хочешь пустить пулю в висок? Я заряжу револьвер.
В тот момент Кейн не знал, что делать дальше и не видел в их отношениях никаких изменений. Они все равно главные соперники на треке, яростные враги в перепалках. Да, было хорошо, он признает, но... Давайте будем откровенными, это пустое.
Настолько пустое, что Дрейвен весь Мен на иголках следит за трансляцией. В текстовой трансляции, на видео. Он грыз чурос, макал в острый соус, хотя его ненавидел, и следил, не отрываясь, словно если моргнет, то Оскар разобьется.
Пустое, правда?
- Все, парни. Бегом фотографироваться.
Команда срывается с места, и Кейн поднимается следом, на автопилоте заталкивая пустую бутылку под стул. Он двигается тяжело, все тело ноет, каждая клеточка тела прямо таки орет, что он не выспался. Дрейвен не смотрел в сторону Оскара. Ни единого раза, пока они подходили к импровизированной фотозоне. Никаких поблажек, никакого лишнего повода для этого павлина снова нацепить свою дурацкую победную ухмылку. Хватит с него. Насмотрелся.
Дрейвен доходит до размеченной зоны, делает последний шаг на мягкий матовый холст и наконец поднимает голову, чтобы занять свою позицию.
Взгляд мгновенно цепляется за яркий рисунок на шее Оскара. И Кейн замерзает, цепенеет, даже дышать забывает.
Он планировал увидеть синяки, планировал наткнуться на искусанные губы или высокомерный прищур. На что угодно, к чему все привыкли лицезреть на теле этого идиота. Но вместо этого глаза цепляются за левую сторону шеи. Там, где еще недавно была чистая, смуглая кожа, под которой Кейн губами считал бешеный пульс, теперь чернела свежая, яркая татуировка. Ласточка. От рисунка еще отчетливо веяло глянцевым блеском заживляющей мази, кожа вокруг чуть припухла и покраснела, доказывая, что Оскар сделал ее недавно.
Кейн сбит с толку. Кейн чувствует, как какая-то непонятная ярость начинает смещать усталость и заполнять все собой. Мысли путаются, превращаясь в кашу. Он застывает посреди площадки изваянием, чтобы глупо, во все глаза рассматривать эту чертову птицу. В голове набатом стучит только одно: зачем?
- Мистер Дрейвен? Пожалуйста, сделайте полшага вправо, - робкий голосок раздается откуда-то сбоку.
Юная, миниатюрная ассистентка фотографа осторожно касается его локтя, направляя под софиты. Это короткое, чужое прикосновение срабатывает нужным триггером - Кейн резко моргает, возвращаясь в реальность, и внутри него тут же, с треском и гулом, прорывает плотину.
Его затопило глухой, бешеной яростью, от которой во рту снова стал отчетливо слышен солоноватый привкус крови -  зубами откусил кусок щеки с внутренней стороны. Этот ублюдок Тернер опять сделал все по-своему. Опять перевернул доску с фигурами, заставляя Кейна стоять посреди чертовой студии с открытым ртом, пока вокруг мелькают фотовспышки. Дрейвен сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном, а кулаки в карманах брюк сжимаются до хруста.
Кейн переводит ледяной, потемневший взгляд от шеи Оскара прямо в его глаза, и его губы кривятся в хищной, обещающей скорую расправу, улыбке.
- Надо же, птичку набил... Ласточка, серьезно? - Кейн тихо усмехнулся, глядя Оскару прямо в глаза. - Что, Тернер, зарисовал шею, чтобы на интервью не так заметно было, как у тебя кадык от страха ходит? Думаешь, если запрыгнул на пятую строчку, то стал птицей высокого полета? Ты как был дворовой псиной, так ей и остался. На Мэне не гонку ехал, а просто скулил от ужаса и уворачивался от столбов, молясь, чтобы не размазало по стене. Эта татуха не сделает из тебя чемпиона, Тернер. Ты просто выживший трус, который наложил в штаны на треке, а теперь рисует крылышки, чтобы казаться смелым. Мерзость.
Кейн резко отворачивается к объективу камеры, мгновенно возвращая дежурную, уверенную улыбку для кадра. Вспышка бьет по глазам, ослепляя, но Дрейвену уже плевать.
Ничего не поменялось. Пустое.