Удар. Костяшки болят. Болят, потому что нет перчаток но есть обмотки. В этот раз. Удар. В тот раз их не было. В тот раз был лишь удар. Не по роже, хотя хотелось. Хотелось не ударить, хотелось буквально убить. Но страдает только стена. Стена, по которой удар приходится с такой силой, что там, кажется, останется след не только от крови. На столе остается все. И еда, от которой дурно. И чай с сахаром - единственное, что он мог пить/есть после отравлений первую половину нового дня. Титанические усилия - не схватиться за столовые приборы, чтобы вонзить их в это ебучую бычью шею. Чтобы отрезать язык, посмевший произнести имя так, словно это что-то простое. А не единственное святое, что осталось в его жизни.

Оскар тогда ничего не сказал. Не летела посуда. Не хлопали двери. Не было криков. Были лишь решительные шаги. На выход. Босиком. В одних шанах. И ни одного взгляда назад. По лестнице вниз. К дороге,где ловит такси и просит подождать у клуба прежде чем вернуться в этот же салон с сумкой, полной своих вещей, документов, техники. Денег.

Удар. Оскар - мечта любого тренера и капитана команды. Без указки до невозможности двигаться убиваться в зале, чтобы после то и дело даже не плыть, а лежать на воде, давая себе отдохнуть. Опуская голову вниз,открывая глаза, чтобы рассматривать плитку и игру света.

Обещал? Победа? Нет. Это будет не победа. Это будет фиаско, со вкусом почти, а не того, что хотелось. Он еще той ночью не хотел держать слово, что даже не дал. Он не будет держать это слово теперь. Но сделает то, что умеет делать хорошо - сыграет. Сыграет так, рассекретить притворство выйдет только тогда, когда будет слишком. Слишком поздно. Кейн Дрейвен хотел уйти победителем? Пхах. Этот уебок уползет побитой псиной, если решит сделать это точкой.

The Ridge Motorsports Park - трасса, которую они знали хорошо. Их трек, что можно буквально называть домашним. С прошлого этапа прошел уже почти месяц и толпа, соскучившаяся по зрелищам, мчала сюда с пеной у рта. Хищные взгляды скользили по каждому вот уже как вторые сутки. Хищные взгляды останавливались на нем. В них нет презрения. В них нет похоти. В этом взгляде - желание обладать и шелест купюр. Но Оскар их умело не видит, правоцируя этим до рыка и рассекая толпу в джинсовке команды, к которой добавились нашивки Monster. И их же лого теперь на форме, шлеме, байке. Нейт мог быть чуть спокойнее, не смотря на бумаги перед каждой транспортировкой по всей стране так, словно решает уравнение, за которое получит нобелевскую премию. Это мелочи. Пока. Но Тернера хотят. И он себя продаст как можно дороже.

Взгляд знакомый. Взгляд подстегивающий. Но в этот раз не было и капли азарте. Лишь желание убить, размазав лицо по асфальту. Желая вырвать этот поганый язык. Вдох. Оскар улыбается Кейну уголками губы. Салютует, касаясь мерчовой кепки и подмигивает. “Хей. У нас план, я помню. О да, я обещал. Конечно, конечно, конечно я сделаю то, что нужно”. Ложь. Ложь в каждом ебучем слове. Ненависть заставляет трястись буквально каждый раз, когда на него не смотрят. Но он играет. Как же он играет. Играет так, что почти верит в это сам, подлизывая Дрейвену. Держа шаг ровно так, чтобы между ними на решетке было минимум одно места. Делая заезды так, чтобы случайно чуть-чуть мешать, ухудшая время других. Едва заметные пакости. Вчера. Сегодня. Сегодня, когда впервые за долгое время уебок будет стартовать почти что 2. А он… он будет аш 4. Смешно, и только. Но в эти игру должны верить.

Верить до того момента, пока не станет воздно.

Оскар улыбается. Шутит. Дает интервью и спокойно подсовывает визитки своего начальника, соблюдая субординацию. Он дает пять. Подписывает флаеры так, словно делал это всегда. Словно всегда был звездой именно в этом смысле, а не скандалом.

Но все это там. А здесь, в боксе… Уже одетый, мужчина с нежностью ведет по хищным очертаниям байка, прижимаясь к ее переднему крылу головой.

— Милая… пора… теперь можно.

Бред больного сознания. Но Тернеру кажется, что в фарах - хищный блеск и прищур. Тот же, что живет в соственных глазах.

Эта трасса - выученная досконально. Он узнавал ее звучание. Он знал каждый перепад высоты, поворот, апекс, как заходить в них, если асфальт чуть влажный. Знал, а поэтому подбираясь ближе к треку, был спокойным удавом. Пугающе спокойным и хладнокровным, чем заставлял остальных чуть напряженно поворачивать головы. Они… они все привыкли в этому, что он рискует, скандалит, рычит, атакует. Они не привыкли к холодному рассчету, что теперь остался под кожей, на костях. Потому что тут – защитные зоны, отбойники, маршалы. Потому что здесь ошибка это порой травма. Потому что он вернулся сюда из места, где ценой ошибки была смерть.

Катерина мелодично рычит двигателем, почти что виляя хвостом. Потягиваясь, она снова почти ластиться, смотря по сторонам довольным и хищным взглядом. Такой - же, на лице мужчины. И он сейчас не виден другим. Особенно тому, кому он чуть заметно кивает. 7 и 13… Удача и неудача… Пожалуй сегодня никто не будет ожидать того шоу, что они устроят. Дрейвен - в том числе. Прогревоный круг сейчас продолжение игры, что держит всех в напряжении. До тех самых пор, пока не появляются красные и желтые флаги. Пока не появляются эти чертовы пять огоньков только чтобы после - исчезнуть. Пора.

Руки давят руль вниз, не давая колесу и на мгновением оторваться от асфальта. Кейн всегда стартует лучше остальных, вырываясь вперед. Но в этот раз, несмотря на разрыв, Оскар оказывается рядом с ним слишком, слишком быстро и близко. Он, кажеся, чешет самолюбие. Он - дышит в спину, порой делая лишь только вид, что атакует. Он делает то, чего никто не ожидает в этих одиночных соревнованиях - играет в защиту. Ох, как же мастерски Тернер теперь это делает. Агрессивными выпадами и траекториями мешая кому либо вмещаться в их борьбу. Публика ликует. Ему будет потом забавно и интересно посмотреть на то, что в этот момент будут говоритькоментаторы. Но никто и никогда из них не посмеет заподозрить сговор, о нет. Потому что все прекрасно знают о том, что они друг друга ненавидят и убить готовы. Потому что после того фотосета Оскару даже не надо было говорить, откуда шрам на брови - все все уже знали. Никто бы не подумал о сговоре. И никто не узнает о лжи. Потому что за их спинами пилоты сильные, опытные. Которые не атакуют только потому, что берегут шины и свои силы. И каждый раз давали Кейну жару. Теперь не летят вперед только потому, что не понимают, какого хера происходит.

Оскар играет роль. Оскар - атакует так, словно это игра двух щенков в волчьей стае. Он держит эту роль и маску примерно 9 кругов. И лишь после него - сжимает ногами Катерину сильнее, буквально прилипая грудью к баку. Теперь нет пилота и техники. Есть единый, хищный организм. И они хотят одного. Лететь. Лететь, плевав на все законы физики.

— Соси.

Тихо, лишь себе под нос. Чтобы, перестав защищаться, начать атаковать. Не сильным ударом, что перекусывает горло. А изводящими, постоянными атаками, что могли бы правоцировать на ошибки. Да только ошибки были не нужны. Они слишком, слишком хорошо друг друга знали. Как например то, что в случае выхода по прямой на шикану, что начинается поворотом вправо, Кейн почти всегда оставляет слишком большой зазор. Зазор, которым не могли воспользоваться другие все это время только потому, что у семерочки в этот раз был свой демон хранитель. И этот же демон, перестав быть хранителем, ловит на ошибке, вырываясь вперед. Ловит, успевая чуть обернуться во время перекладки и кивнуть, после буквально улетая вперед, оставляя Кейна в одиночку сражаться стем, к чьим атакам не мог привыкнуть время гонки, потому что их не чувствовал.

Это будет не твоя победа, Дрейвен. Все еще уйдешь?

Оскар не знал, почему Кейн был на иголках. Потому что была явно еще одна причина для такого состояния. Не только то, что он что-то подозревал. И это нравилось. До одури нравилось. Настолько, что сдержаться - тяжело. Почти невозможно. Но когда выходит…
Мужчина лишь на миг удивляется, чуть притормаживая. Потому что Кейн осторожен. Он правильнее. Он аккуратнее. Он размереннее. Он - хороший мальчик, который вовремя придержит каждую лошадиную силу. Он не всегда был таким. Но теперь, словно горло сжимал строгий ошейник. Что случилось, Дрейвен? Когда?

Им словно снова по 17. Они впервые на технике, что звучит так, что закатываются глаза. Они впервые владеют ими хотя бы на треке. Они злые. Агрессивные. Почему, почему ты стал осторожнее, Кейн? Плевать. Потому чо им снова по 17.

Оскар смеется, после собираясь стрелой. Его потеря - мгновения. Его порыв - вечность. Нет больше никого. Только они вдвоем. Только рев движка, что слышен даже сквозь беруши. Есть лишь игра, танец рубина и сапфира. Есть лишь погоня не добычи и хищника. Двух хищников, что в этой погоне драке стараются выяснить, кто из них владеет каждым дюймом этого трека. Как тогда. Оба злые. Оба рискуют. Оба - танцуют со Смерть, словно камикадзе. И как же от всего этого до одури, до одури хорошо.

Ноги сжимают бока Катерины, пока жар бака начинает все ощутимее обжигать грудь. Гонщик не злиться. Дьяволы он не злиться. Он впервые за долгое время получает не ехидство, а удовольствие от этой гонки. От кольцевых гонок, что после ТТ начали касаться… пресными. Было скучно настолько, что ничего даже словно не зажигало. Но не теперь. Ох не теперь. Оскар вспыхнул мгновенно. Оскар выучил каждое движение тех, кто за ними. Но важнее - следить за сапфиром перед собой. Следить, не прощая ни одной ошибки. Ни одной. Никаких поддавков, никакой игры. Ничего. Только концентрированная злость и кайф, втыривающий сильнее любой дури. Они и не нужна, когда есть это. Все это.

Нет тени и ее хозяина. Есть два зверя, что выживают из друг друга максимум. Что идут колесо в колесо, порой коленом почти касаясь друг-друга. Есть скрежет, с которым об асфальт стирается защита на коленях, локтях. Есть боль, когда при закладке трек облизывается уже плечом. Ох, дьяволы, как он по этому скучал.

Перекладка. Смещение веса. Выжатый тормоз и движения носком вниз, которым скидываются передачи резко и грубо на 2-3 ниже. Электроника, продукт истинных гениев, помогает совершить то, что другие сочтут едва возможным. До 60 и снова под 180 в повороте. Мгновения. Руки болят. Руки ноют, но переднее колесо прижато к асфальту. Он, нет, они не жалеют себя. Они чередуются, изводя друг-друга этими атаками. Изводя каждую ебаную секунды, радуясь даже не тому, что вышли вперед, а тому, что обошли. Тернер не видел лица Кейна. Но сам он улыбался. Улыбался самой счастливой улыбкой в мире. Хотелось смеяться, но это после. После, когда все закончится.

А оно закончилось. Слишком резко. Потому что Ducati не прощает ошибок. И потому что для того, чтобы ехать зло, самой злости на хватает.

Бесконечно долгий поворот влево, выматывающий настолько, что после выхода из него словно что-то ударяет по голове. Закладка глубже. Расстояние все меньше. Сильнее. Сильнее. Но треска и скрежета защиты. До постоянной череды и намеренной инициативы ушлепку, чтобы на прямой быть внутри. Но чтобы ехать зло, злости мало.

Блять.

Это мгновение, длиною в вечность. Ducati не прощает ошибок. Она не прощает лишнего градуса наклона и неверного распределения веса в повороте. Оскар видит начало завала. Но ничего не успевает сделать. Сапфир летит перед ним, опережая пилота, что вот вот окажется под его колесом. Оскар хотел быть победителем. Но не его убийцей.

“Милая… прости”.

Тернер мог рискнуть, ударяя по тормозам и выбирая траекторию. Но тело кубарем летит перед ним, перед колосом. Тернер мог удержать байк, в который влетал второй. Но голова все ближе. Это дорого. Но жизни дороже. Рубин заваливается на асфальт. И их четверых выносит прочь. Вправо. Подушки больно бьют по ребрам и лопаткам, вышибая почти дух. Мир кружится. Правое запястье, поясницу и левый бок болят. Но шлем и костюм держат. Они держат.

Тишина длилась мгновения. С трудом поднимаясь. Шатаясь и, опережая маршалов, Оскар несется к байку, краем глаза ловя силуэт и чуть улыбаясь. Но Катерина… изранена. Расцарапана. Обижена. Но ее мотор щелкает, выдавая то, что она не заведется. Блять. Похуй. Сука. Плевать.

Все еще опережая людей в ярко рыжей форме, к которым бегут и медики, с криком зверя, Оскар Тернер бежит в сторону Кейна Дрейвена. Бежит, даже делая под конец небольшой почти прыжок, чтобы удар вышел сильнее. Удар правой рукой. Черт. Взвыв от боли и шатаясь все еще после падения, он все еще нападает. Все еще дерется. Диким, бешеным, вылезшем из леса хищником. Нет тактики. Нет разума. Есть лишь грубанная злость. Злость за этот тупизм, за блядскую аварию на ПРЕДПОСЛЕДНЕМ СУКА КРУГЕ.

И вовсе не потому, что Кейн был в мгновении от того, чтобы иметь шансы погибнуть под его колесами. Сдохнуть, так и не вытащив его из Ада на самом деле.

В этой драке не будет победителя. Есть лишь эмоция. И ему плевать, что его крика почти не слышно. И плевать, кто победит.

Потому что им снова 17. И они оба дикие. Злые. Настоящие. И нет никакой лжи.

Голоса - через вату. Даже если это крики. Оскар болванчиком кивает на почти все слова, смотря в пол. И лишь шипит, когда раны заливают антисептиком. Или проверяют иные раны.
“Вы рисковали”
Блять, да ну нахуй? А разве не поэтому на это смотрят?
“Травмы могли быть серьезнее”
Хуета. Не в этом месте, не с такой скоростью. Не с таким запасом времени и расстояния, что у них были перед остальными.
“Это будет иметь последствия”
Плевать. Черт, как же плевать.

- Ты все-таки чертов псих, Тернер.
Мужчина кричит от боли, когда руки сжимают раненое запястье. Но он все еще брыкается. Скалится. Рычит. Кричит. Но видит эти глаза. И злиться все больше и больше.

Снова шипение, переходящее в стон. Ему говорят о том, что нужно будет сходить в больницу проверить все лучше. Да срать ему на это сегодня. У него завтра целый, сука, для этого день. Да и не особо это было страшно. Ссадины. Да, глубокие. Но шить их не надо. Нет. Главное не сдирать потом с себя корочки, а он ведь блять такое любит. Похуй. Как же похуй.

— Тернер! Оскар! Как вы прокомментируете сегодняшний скандал?
— М? – на его губах обворожительная улыбка, а во взгляде танцуют черти. —Вы о каком?
— О вашей аварии с Дрейвеном и последовавшей дракой.
— А. Это. Разве это что-то из ряда выходящее? Просто гоночный инцидент.

Улыбка слетает с губ, когда Оскар буквально бежит в боксы. Пока игнорируя вообще всех людей, он подлетает к байку, почти сразу вставая перед ним на колени. Скользя руками по корпусу и осматривая внимательно, мужчина чуть выдыхает, понимая, что все может быть не настолько критично.

— Amata ... Mi dispiace, mi dispiace, mi dispiace. Prometto che non succederà più.

Кончики пальцев дрожат, потому что за Катерину он переживал больше, чем за себя. За Катерину и… бред. Поворачивая голову и встречаясь с обеспокоенно злыми взглядами, Тернер поднимается, становясь серьезнее. Речь о суммах. Штрафах. Речь о том, что будет чуть легче, ведь за это время он не потратил и цента с своего выигрыша после TT. Мелочи. Но этого, возможно, хватит покрыть почти весь ремонт. Если нет… Он знает, где достать деньги быстро. Погруженный в свои мысли, Оскар шел прочь, надеясь добраться до арендованной тачки и свалить от всех в тишину номера. Но его хватают руки. И страх слишком быстро меняется каким-то облегчением.

Мужчина шипит от боли, потому что его хватают именно за правую руку. Он мычит, когда впечатывают в стену спиной, что была исполосована почти в некоторых местах гребаным гравием. Он рычит, когда губы накрывают собственные. Но слишком быстро с рыку добавляется стон, пока ставшие свободными ладони зарываются в темные волосы. Его кусали, и он кусался в ответ. Из него словно хотели выпить весь воздух, но, сильнее впиваясь в волосы на затылке, он брал, нет, требовал лишь больше. Дыша неровно и рвано, Тернер со злостью смотрел в эти чертовы глаза, в которых плясало красивое безумие.

— С хуяли? У меня тогда шея тупо затекла, фантазер.

Он не дает после этого и капельки времени на реакцию. Впивается в губы сам, пока руками намеренно делает больно, то дергая волосы, то царапая, то с пониманием давя на те места, где находятся синяки.
— Выблядок.
Укус в губы, а поцелуй становится лишь глубже.
— Премия Дарвина по тебе, уебина, блять плачет.
Он кусает нижнюю губу, чуть ее оттягивая, чтобы затем податься ближе. Чтобы прижать к себе. Чтобы между ними едва мог проползти воздух.
— Урод.
Он бьет коленом, не разбирая куда. Плевать. Главное сделать больно. Главное – слышать стоны, неровное дыхание. Чувствовать руками, что сжимают шею, бой пульса, который становится быстрее, пока поцелуи… нет. Укусы и эта странная драка не думает останавливаться.
— Сукин сын.
Хватая с силой Кейна за волосы, мужчина заставляет резко от себя остраниться, смотря взглядом, что способен, кажется, прожечь дыру. Но перед ним не мертвец, нет. Кейн дышит. Кейн смотрит. А самого Оскара трясет от картины, что ненадолго перед глазами. Голова и шея, что летят четко под колеса. Его бьет сильная, слишком заметная дрожь и собственные глаза приходиться закрыть.
— Дебил.
Ослабляя хватку, он бьется лбом о лоб до боли, только чтобы прижать к себе ближе, не давая оторваться. Целуя и целуя эти губы, Тернер стонет, извиваясь в руках тупицы, который сегодня так стремился поставить крест не на своей карьере, а на всей, сука, жизни. Но нет. Рано. РАНО. Он его не отпустит. Не сейчас. Громко застонав вгубы и задрожав – без капли столь привычной игры – с незнакомой даже для себя мягкой настойчивостью мужчина сжимает запястья Кейна, направляя их по своему телу ниже. Бокам, бедрам. Выгибая поясницу, чтобы между ним и стеной появилось расстояние, он направляет эти гребаные сильные широкие ладони к своим задним карманам. Давая себя сжать. Давая понять, что именно находится в задних карманах. Как и всегда находится.
— Волчье отродье.
Это почти не звучит оскорблением с его губ. Оно звучит даже мягко. Потому что теперь перед ним и вправду не натренированная псина, о нет. Волченок. Тот самый. Дикий. По которому он скучал до тихого скулежа шипения в подушку.

Снова хватая Дрейвена за волосы, мужчина целует кусает шею. Отталкивает, только чтобы развернувшись, спиной, притянуть к себе ближе и подставить шею. С губ слетает громкий, буквально призывный стон, пока руки скользят за спину, цепляясь ногтями в плечи. Пока пьяные темные глаза смотрят через плечо, всматриваясь в ставший наркотиком шоколад. Сжимая левой рукой плечо сильнее, правую он отпускает только чтобы чуть расстегнуть свои брюки. Чтобы правой рукой сжать зафиксировать ненадолго мужское бедро и податься назад ягодицами, чувствуя через ткань чужое возбуждение и буквально уже жар. С губ сорвался громкий стон. И в нем не было и капли столь привычной игры.

Вернулся. Вернулся, вернулся, вернулся. Возможно это даже глупо. Но Оскар был счастлив. Счастлив в миг, когда рядом было не просто животное. Нет. Им снова 17. Им снова 17. И в этом мире и на треке нет никого кроме них двоих. Это драка не ради 1 места. Это драка на грани жизни и смерти между ними двумя. И на остальное… Плевать. От и до плевать. Тернер скучал. И в этот миг был на грани того, чтобы в этом признаться. А возможно и признавался. Тем, как подставлял шею. Как подавался телом. Как не сдерживал ни одного своего стона и рыка.
— Блять.
Слыша этот голос Таким - он терял остатки контроля. Потому что в нем не было и капельки наигранности, желания отыграться, желания избавиться от чего-то. Оскар слишком легко читал интонации в такие мгновения. И сейчас… он слышал, что хотят его. Без причины. Без выгоды. Это ломало всю картину его мира. Заставляло чувствовать все ярче, растекаясь и подаваясь этим рукам. Потому , что все это было настоящим.
С губ снова слетают стоны. Кейн порой делал почти больно. Но все это необходимо. С какой то психованной улыбкой мужчина отмечал то, что кайфует от того, что Дрейвен учится с ним. На нем. Что он его черновик. И, даже находясь в такой позиции… Оскар сохранял контроль. Направлял движения. Стонами. Изгибами тела. Тихими “да” и “еще”, что снова и снова срывались с губ. Он не сопротивлялся. Он был в головах слишком многих - подстилкой, задачей которой было лишь отдавать. Но нет. О нет. Он не упустит сейчас возможности научить этого “хозяина положения” доставлять удовольствие именно ему.
– Волчонок
Тихий стон, которому вторит более громкий, более призывный. Вжимаясь телом в сильную грудь, Оскар рычал, шипел. Огрызался и дрожал, чувствуя, что его почти мучают, растягивая момент.
— Да блять, Дрейвн да иди ты в задницу. Желательно мою и прямо сей…чаааас.
Стон. Изгиб. А потом лиь безумие. Сжимая руками темные волосы и подставляя, Тернер порой подавался бедрами, меняя темп, меняя глубину. Растекаясь в руках и буквально умирая, каждым звуком и движением он показывал, когда ему было особенно хорошо. Он не делал из этого секрет. Даже не пытался. И впервые за очень долгое время в этом всем не было и секунды игры.
Стон. Долгий, тихий. Больше похожий на выдох, что тонет в губах, что были солеными, но казались сейчас сладкими до одури. Сладкими и горькими, словно оставленная на губах марка. Задрожав в этих сильных и уверенных руках, он отдыхает лишь пару мгновений прежде чем улыбнуться.
– Уверен, что хороший?
Мурлыкая в губы, Оскар пихает локтем в бок, выбивая дыхание, заставляя ослабить хват. Только чтобы поменять их местами. Вдавить ублюдка спиной в стену. Не спрашивай. Не одеваться. Падать на колени перед ним, избавляясь от слоев одежды, что мешает. Добираясь до жара. Добираясь до источника тяжелого запаха, что уходит в почти животный мускус. Мужчина мычит, чувствуя этот запах, облизывая губы. Сжимая руками сильные бока буквально до синяков, быстро проводит языком по головке, собирая вязкий вкус, только чтобы посмотреть снизу вверх.
— Телефон с собой?
Хитрый прищур глаз. Последние слова, что он произносит прежде чем податься головой вперед, за пару движений привыкая и утыкаясь носом в пах. Беря рваный темп, вслушиваясь в каждый чертов звук, что слетает с этих искусанных припухших губ, он слишком быстро понимал, как сделать слишком хорошо. Как сделать так, чтобы ноги не держали и едва ли выходило связанно мыслить. И даже этого было словно немного мало. Смотря в эти шоколадный глаза, что стали темнее, гонщик чувствовал себя так, словно обладает лучшим трофеем. Смотря в эти глаза, он  находил ответ на то, как и что надо сделать языком, чтобы стало хорошо. Чтобы, убивая разум, оставлять исключительно животные голод и желание. Чтобы помучить в ответ. Отстраниться, сжимая основание, кружа языком по голове. И лишь когда там почти ярость, снова подаваться вперед, лаская пальцами чувствительную кожу мошонки. Чувствуя пульсацию языком, Оскар делает последние движения и упереться снова носом, чтобы, смотря глазами, из которых чуть текут слезы, проглотить все до последней капли. Он не отстраняется сразу, растягивая это мгновение и словно уже не лаская, а поглаживая медленными движениями языка. Контакт прерывается медленно, а кожа опаляется собственных дыханием. Дыхание неровное, рваное. Появившееся расстояние нужно только чтобы целовать и вылизывать разгоряченную чувствительную кожу. Чтобы покрывать укусами-засосами низ живота. Чтобы, стянув штаны ниже, оставлять следы-метки на внутренней части бедра, смотря снизу вверх слишком довольным взглядом. И лишь насытившись этой лаской, поднимается, чтобы целовать и делить вкус этого кайфа на двоих. Забывая обо всем этом мире. Погружаясь в бой, где снова нет победителя. Но есть они. Это все - дороже самого ценного трофея. Потому что там это все не более чем шоу на потеху публике, которая хочет платить за кусочки адреналина, не рискуя жизнью. А здесь и сейчас... Ленность плавно разбавляется столь привычное агрессией, что смешалась со смехом. Она разбавляется укусами, руками, что царапают плечи, тянут за волосы. Снова отстраняясь, Оскар сжимает до боли волосы, чтобы можно было целовать шею.
--- Я остановился в Alderbrook Resort. Ты едешь сейчас, или тебе дать дубль ключей?
Смотря заговорщески снизу вверх, мужчина улыбался, все так же целуя шею и до боли то и дело дергая волосы.

Каждый звук, что слетал с этих губ был волшебен. Он подстегивал. Заставлял скалить зубы. Заставлял хотеть услышать больше и еще, блять больше. Потому что Оскар слышал, каким бывает Кейн, когда ему больно, когда он злой. Но не когда ему настолько хорошо, что тот буквально плавился. И это ощущение власти… Черти, оно срывало крышу, заставляя желать забрать его к себе. Запереть. Услышать каждый звук. Увидеть каждое движение. Потому что тут нет никакой игры. И никогда не было. Ни у кого из них. Никто не притворялся. Никогда.
— Ох, Дрейвен, Дрейвен, – прижимаясь ближе, подставляя себя и целуя, мужчина смотрел на звереныша с довольной улыбкой и глазами, в которых не было ни одной приличной мысли. — От меня отвернулись все Боги и святые. И каждый мой вдох принадлежит давно Дьяволам.  А они будут только рады.
Успевая облизнуть губы, Оскар несется к Стерве, жалея лишь о том, что у него нет второго шлема. Но, блять… Кейн, сидящий рюкзачком на его байке. Да пошло все. Правила. Копы. Осторожность. Его руки на талии пускали в голову слишком, слишком много странных, незнакомых мыслей. Его просили гнать? Черт, да он и сам хотел и летел по дороге так, словно это трасса. Хотя… после ТТ гнать по городским улицам было спокойнее, проще. Эти неровные и узкие то и дело дороги читались открытой книгой, а тело реагировало то и дело вперед головы, которая еще не успела осознать. Но ему и им не надо. Годы приучили тело быть быстрее. И быстрее идет и бег в нужный котетдж, в котором мужчина едва успевает положить в сторону шлем. Его тянут, и он почти сам прыгает, сжимая бока и шею, чтобы после почувствовать холод столешницы. Ненадолго. Потому что после было лишь сводящий сума жар голодного тела рядом. А людей здесь сейчас почти не было. Были лишь голод и жажда.
Их одежда рвется, но нет холода, потому что между ними нет расстояния. Слов нет, но есть стоны, рычание, мычание, ругань. Есть жадные губы. Есть укусы, которыми покрываются уши. Есть зубы, что мягко тянут за редкие сережки. Есть руки и ноги, что тянут к себе ближе. Есть вскрики, когда пальцы сдирают только только появивщуюся сукровицу и корки, отчего на коже снова мелкие капли крови. Плевать. Они лишь капли масла в бущующий пожар. Холодно стало только в тот мир, когда урод отстранился, задавая самый тупой вопрос в жизни.
— Ты издеваешься.
Констотация факта. Нащупывая ссадины на спине, теперь уже Оскар намеренно раздирает их, а после, самодовольно улыбаясь, притягивает ближе салфетницу и телефонную трубку. Грубо переворачивая первую, он раскидывает по столу салфетки и припрятанные там уже блистеры как с резинкой, так и со смазкой.
— Нахуй, инцел недоделанный, остановился?
Одежда тетит в сторону быстро. Расслабляясь и отдаваясь этим рукам, что отихоньку все лучше понимали, как надо его схватить, Тернер ждал. Ждал, пока не начнет чувствовать приятный жар, смешанный с властными, голодными толчками. И в миг, когда взят ритм… он хватает стационарный телефон, набирая номер рецепшена.
— Алло?
— Оскар Тернер, коттедж номер 5.
— Чем мы можем быть вам полезны?
Кусая губы и рвано дыша в трубку, Оскар смотрит зло, чувствуя, как движения становятся осторожнее, если не пропадают вовремя. Выключая ненадолго микрофон, он ногами прижимает Кейна ближе, заставляя снова толкнуться в себя.
— Не смей. Сука. Останавливаться.
Не отдводя взгляда и слыша с той стороны голос, он снова включает микрофон улыбаясь.
— Простите, отвлекся. Так вот… не под… подскажете, можно ли продлить а… арендуу номера на две недели? Этого же кот... коттеджа.
С той стороны возмущения, слова о том, что так не правильно. Но смысл слов едва долетает, пока Оскар до боли, почти крови кусает свои губы, расслабляясь и выгибая спину.
— Плачу налом. С процентом. Завтра утром до чекаута.
Каждое слово - пытка. Каждое слово - попытка не дай сорваться стону, превращая их в мычание. Кусая губы. Зажимая рот. Там думают. Договариваются. Просят повисеть на линии и включают мелодию, во время которой можно издать пару стонов. А после звучат самые лучшие слова на свете.
— В порядке исключения, мистер Тернер. На две недели верно?
— Д… даа.
— Хорошо. Ждем оплату. Доброго вечера.
— Ага. Спасибо, вам так же! – бросая трубку и откидывая ее в сторону, Оскар выгибает спину и кромко стонет, закрывая лицо руками. – Еще…

Слово мольба. Как же часто оно слетает с губ за эти дни, что кажется не раем, о нет, он в него не попадет. Это почти что нирвана, лишающая остатков сознания и рассудка. Но это мало. Каждый чертов раз мало. Мало, хотя крышу сорвало, и они не занимались сексом, а трахались, срываясь каждый раз с цепи. Не люди, а те, кто они есть - дикие, голодные, яростные звери, что заперты в одной тесной клетке. И, что было самым страшным - запертые там добровольно, на замок изнутри и имея дубликаты ключей. Да только эти гребанные ключи были закинуты далеко, на бесконечно долго. Каждый раз между ними буквально драка, став свидетелм которой сторонний мог подумать лишь и вызове копов и буквально насилии. Каждый раз до синяков и ссадин, что добавлялись к тем, что были получены тогда, во время аварии. Нет. Пробуждения. Пробуждения их обоих, когда до одури захотелось жить и брать от этой суки под названием жизнь все, показывая ей из разу в раз фак. Они ловили дикий, первобытный, буквально животный кайф. Порой случайно что-то разбивая и то и дело ранясь об осколки. И редко, редко, слишком редко, если не никогда,  закрывая шторы. Даже когда Оскар щекой чувствовал холод стекла, быстро сменяющийся жаром от собственного дыхания, и запотевающее от него же. Мужчина отдавался этим рукам с желанием безумным, подкрепляя каждое изучение и энтузиазм Кейна. Давай делать с собой все что угодно и воплощая даже самую откровенную, казалось бы грязную по мнению “приличного” общества фантазию. Потому что лишь такие были настоящим. Настоящим, которое не сковывали нормы морали, правила приличия, и в целом правила, навязанные каждому только чтобы все было “удобно”. Задрали, суки. Оскар срал на это и, кажется, приучал плевать на эти нормы и Кейнаю. Получая и отдавая столько, что потом отрубался не видя снов, сворачиваясь на груди. На кровате. На диване. На полу. На кафеле в ванной. На ковре у догорающего камина. Было до одури тяжело делать почти серьезный вид и вести мирный разговор во время завтраков. А потому, психанув, мужчина рванул в город, скупая продукты и забивая всем купленным холодильник, лишь бы не высовывать нос из котетджа. Да и это делать не хотелось. Совершенно. Особенно когда это место буквально пропахло их стратью, желанием, дикостью. Запахом, который заставлял закатывать глаза и, облизывая губы, прощаться с рассудком слишком легко и просто. Слишком легко.

Валяясь голым на кровати почти без сил после внезапно устроенного - внезапно, ага, — заплыва на скорость, Оскар едва ли хотел двигаться. Но руки слишком привычно гладили сильное тело рядом, то ведя по линиям мыщц, то надавливая пальцами на синяки, шрамы, едва заживающие от постоянно сдираемых корок ссадины. Подаваясь ближе, чтобы лучше чувствовать тепло, мужчина вдруг для себя резко открывает глаза, медленно поворачивая глаза и смотря внимательно на лицо лежащего рядом. Проведя кончиками пальцев по скулам, Тернер резко дергает за мочку уха, вытаскивая из возможной дремы и смотря глазами шальными, горящими безумным огнем.
— Хочешь кое что попробовать? Стоп это стоп.
Стоп это стоп. Слово, оговоренное в первую ночь. Но так и не слетевшее с его уст за все это время. Потому что не хотелось, даже когда было больно и совершались ошибки. Потому что так и только так он, а может и они был/были живым/живыми. За это время они слишком выучили тела друг друга. Настолько, что как и на треке слова почти не нужны. Подавшись плавно ближе, Оскар, двигаясь почти с незнакомой остарожностью, мягко толкает мужчину в бок, ненадолго седлая его, чтобы было удобнее включить лампу и  дотянуться до ящика, в котором лежит все, что они уже не единожды использовали. Не преставая целовать словно теперь навсегда распухшие губы, Тернер, доставший блистер и бутылек, медленно и плавно дорожкой поцелуев двигается вниз, прихватывая с собой небольшую подушку.
— Можешь закрыть глаза… если станет страшно.
Подколка. Провокация. Они не могли прожить без них ни единого гребаного часа. Даже когда выпивали стоны друг друга. Даже когда заставляли друг друга умолять и дрожать, держа на гребанной грани. Почти уже привычно целуя изукрашенный следами низ живота, Оскар сползает ниже, целуя и обводя после голову языком, после подаваясь ближе. Его движения в этот раз незнакомо мягкие, плавные, но все еще глубокие. Разбивающие внимание и бьющие куда-то в голову. Мягко гладя бедра, только чтобы после провести по ним ногтями, мужчина подкладывает под поясницу подушку. В руках хрустит фольга. В руках щелкает крышка бутылька, из которого на натянутую на пальцы резинку щедро выливается смазка. И не только на них. Мягко отсраняясь и лаская исключительно головку, Тернер проводит вязкими от смазки пальцами между ягодиц, ненадолго выпуская из рта ставшее уже явным и заметным возбуждение.
— Я хер тебе откушу, если посмеешь молчать.
Угроза. Шутка? Проводя языком от основания до головки, мужчина снова подается головой, делая медленые движения, каждое из которых идет с почтитанцем языка. Движения,к которым плавно и постепенно добавляется новое. До одури плавное. До одури медленное. Тягучее. Незнакомо осторожное и нежное. Сжимая левой рукой бедро и не смея останавливать ласку, Оскар смотрит в прямо в глаза, не скрывая и капли накрывающего его удовольствия от того, что он перед собой видел.

Было холодно, одиноко, страшно. Поворачиваясь медленно набок, Оскар утыкался носомв подушку, что пахла почти что шоколадом. Обнимая ее руками, он невольно вспоминал, как еще недавно стонал от каждого движения, сжимая сильные бедра. Порой придерживал, не давая спешить. Порой давил на поясницу, помогая принять положение, в котором будет приятнее. Им обоим. Хотя… даже от медленных движений крышу рвало так, что терялась возможность себя осознавать. Кейн,  сидящий на его бедрах. Двигающийся на них со злостью, уверенностью почти что. Царапающие грудь и жадно целующий губы. Черти, мужчина не хотел его отпускать, сдерживая желание рвануть, вцепиться. Он стал смелее лишь услышав это тихое “еще”, после которого, сжав сильнее бедра и ловя темп, подавался ближе, делая контакт между ними глубже. Он не сдерживал стонов, рычания, мычания. Подставлял шею и целовал ее в ответ.
— Кейн…
Не тихий шепот, нет. Громкий, полный дикого желания и голода стон, когда до точки удовольствия оставались мгновения. Точки удовольствия, заставившей забыть один из главных своих постулатов. Никогда не произносить имена в постеле. Все эти дни они плевали на правила и устои. Может и это было… правильным? Еще ночью, засыпая, он мягко гладил чуть вьющиеся темно-русые волосы, покрывая поцелуями, кажется, каждый участок кожи. А теперь здесь было холодно.
Глаза медленно бродили по потолку, пока рука тянулась снова к ящику. В этот раз за электронкой. Все еще лежа в постеле, порой прикрывая глаза, Оскар делал медленные вдохи и выдохи, пока горло чуть приятно обжигал холодок ментола. Ему хотелось смеяться. Но отчего-то… хотелось молчать, сохраняя в памяти каждый из звуков, что здесь прозвучал. Но потихоньку, с каждым вдохом и выдохом, перебивая аромат этой дикой и бесконечной почти что охоты.

Вдох. Глаза закрыты. Резкий выдох и глаза открываются.

В калифорнии, как и всегда, стояла жара, что вдаривала по жителям более северных штатов, словно обух топора. На людях вокруг слишком, слишком мало одежды. Но Тернер уже настолько привык вилеть голые  полуголые тела, что его едва это, хм, парило. Делая вдохи и выдохи, окружая себя запахом мяты, мужчина убрал электронку в сторону только чтобы закинуть в рот кофейные конфеты. У него было меньше суток, чтобы долететь, остопаться, перестроиться под время. Но порой было и хуже. Так что… самым легким было долго выслушивать оры команды, которая буквально его потеряла. Выслушивать, почти зевая, но нежно наглаживая каждый изгиб байка, смотря на нее теми же абсолютно влюбленными глазами, что и в первый день их встречи.
— Я вернусь из Ада даже ради секунды снова быть с ней.
Оскар знал, что в этот момент и миг звучал так, словно сошел сума. Хотя, он уже давно был психом – здоровых тут нет. Шумно хрустя кофейной конфетой и загоняя ее за щеку, мужчина делает новую затяжку, что полнит легкие и воздух вокруг мятой. Его глаза резко скользят в правую сторону. На губах улыбка, что все больше становится хищным оскалом. Приподнимая шею на которой не видно почти живого места и которая помнит каждый не поцелуй, а клеймо, оставленное этими губами, Оскар медленно проводит пальцем по коже. Он злился. Все еще злился. Но все еще не понимал на что именно.

Зато отлично знал истину и константу. Они снова злые. И снова - не будут друг друга жалеть, прекрываясь правилами и “надо”. Только поэтому даже скучные практики и спринты станут тем, что заставит кричать от восторга. Заставит. Заставляет.

— Асфальт будет греть пиздец. Возможно нужны не софты. Есть шанс попробовать и на них и на мидах? Здесь 20 кругов. Сыграем в долгую. Бехи уебуться к кругу 12 с софтами. Сюзи, Ханни, Ями  и Дуки продержаться чуть дольше, если не ухерачат со старта. Как вариант - можно сейчас показать, что будем херачить со старта.

Отреставрированный, почти новый костюм снова скрипел и пах кожей. Он звучал аккомпениментом рассуждений. Оскар говорил только и когда спроясят. Не указывал, но делился мнением, потому что за эти годы буквально коленями облизывал то и дело каждый клочек асфальта этих трасс. Его тело все еще приятно болело и ныло. Но после той шутливо брошенной в паддаке угрозы, мужчина намеренно игнорировал любую попытку пересечься взглядами или столкнуться. О нет… Оскар хотел как можно дольше избегать их контакта, как людей. Чтобы там, на треке, были два пилота, которые хотят понять, как будет себя вести асфальт и что будет делать какждый из соперников. Свободные практики для того и нужны. Себя показать. Других присмотреть. А еще впервые хотелось злиться и крушить. Потому что впервые за долгое время стал появляться тонкий, но требовательный голосочек девочки в юбке-карандаше, что представляя бренд, просила быть чуть осторожнее, если все же нужен контракт с Brembo. Да черт, нет тех, кто прорекламет тормозные системы лучше, чем те, кто работают с ними так, словно их у них нет вообще. Это злило. Бесило. Заставляло рычать и материться. И из паддока хотелось свалить как можно быстрее. Как можно ближе к асфальту и реву лучшей женщины в его жизни. Женщины, что рокотала мотором даже сквозь беруши в ушах.

Каждый мотор и байк звучит по своему, даже если они одинаковы. Потому чтокаждый авбирает свои настройки, шины, имеет свой вес. Для других это бред, а тут — порой возможность понять, кто за тобой даже не оборачиваясь. Вся эта злость и скука уходят на второй план, когда за спиной слишком знакомый рокот. Вильнув байком почти приглашающе, Оскар ускоряется, только чтобы замедлиться. Глупая почти детская игра в салочки, дающая освободить набитую дерьмом голову. Игра, в которой с каждой сменой скорость больше, а наклон глубже. Проверка друг друга - не забыло ли тело то, как укладывать не друг друга, а байк и не на кровать, а почти на асфальт. Но нет. Не забыли. Разве что теперь то и дело хотелось ехидно хихикать во время каждой перекладки, пока тело привыкало к каждому повороту и слушало поведение асфальта. Это голова могла где-то там играть, дразнить. А тело - слушало, изучало, наблюдало. Это человек мог быть несерьезным. Пока ленный и ситый хищник внутри присматривался к угодям, что назовет своими, и конкурентам, что постараются - идиоты - это оспорить. Кто-то был агрессивнее. Кто-то осторожнее. Но безумная идея обмануть пилатон и навязывать всем активную борьбу еще с тренеровко и спринта в какой-то момент заставляет чуть вильнуть байком. И рвануть вперед. Рвануть так, словно не было и единой мысли аккуратно все рассматривать. Потому что хотелось сразу навязать другим мысль о том, что гонка пройдет именно так. Потому что хотелось исчерпать каждый лимит софтов, что стирались об асфальт уже сейчас, летя во все стороны крошкой. И потому что до одури хотелось присмотреться и изучить этот S-образный поворт спуск вниз. Проверить, прося чуть иначе настроить подвеску, дабы рискнуть и попробовать провернуть трюки, что больше подходили другим трассам. Впрочем - какая разница. Особенно если так будет веселее. Все же, Оскар всегда жаждал пощекотать нервишки. И устроить шоу.

Они враги.  Всегда соперники.  Они всегда порвать друг-друга в клочья рады были.  Лишь ненадолго это сменилось словно олимпийским с одной сторон (конечно не его) фехтованием. У них оставались клыки.  Но у одного из них (все еще не него) когти все еще были тупыми.

— Блять, придурок!

Уходить от столкновения в этот раз — почти опасно.  Почти падать.  Почти подставлять того, кто, слава высшим, еще не начал попытку.  Он не извиняется.  Рычит, смотря на байк перед собой. Выжимает газ и переключает передачи передачи, вновь пару раз давя носком вниз.  Мотор ревет. Расстояние — все меньше.

Теперь эти руки выжимали газ так, словно мчались не к финишу, а к смерти. 
— Сукин сын.
Это вызов.  Это повод гнать вперед. И в этот раз — чуть осторожничать, изучая-вспоминая эту манеру.  И из раза в раз видеть, как об асфальт трется чужой костюм. Костюм, недостаточно укрепленный у локтей. Сука.  Сука. Сука.  СУКА. Оскар видел, как то и дело вилял мотоцикл.  Видел, как он почти падал. Чувствовал, когда софты начинали подводить. Но не обгонял. Смотрел. Изучал. Присматривался. И злился.  Снова и снова. Снова и снова.

Первый и второй. Пока. Завтра добивочная и гонка. А внутри злость буквально раздирала инзнутри, заставляя хищно, словно на охоте высматривать фигуру. И снова рычать, видя эту напряженную струну, комок нервов, оголенный, сука, провод вместо человека. Да блять.
Нейт будет им гордиться. Оскар Тернер сегодня не появился в паддоке, а значит не устроил скандал.  Оскар Тернер скрытая тень, что зверем крадется к своей цели. Делает это незаметно. Порой даже не смотрит, чтобы не дать почувствовать свой взгляд, предупредив таким образом раньше нужного.  Его темная одежда дает тенью остаться рядом, скидывая бананку на асфальт. Там, в боксе — голоса.  Лишние голоса. Споры, руки. Раздраженный капитан команды и механик, что после вылетают оттуда, словно пробка из бутылки шампанского.  И все еще нужно несколько мгновений. Чтобы в воздухе перестало почти пахнуть азотом, словно перед грозой.  Ему нужно, чтобы ублюдок расслабился.

Оскар — зверь. Они нападают тихо.

Выскакивая из-за стены, он оказывается в пару шагов рядом с этой идиотом, хватая за кофту и нанося несколько точных ударов в скулы. Не давая выдохнуть и словно повторяя ту их первую драку вначале сезона, теперь уже Тернер бьет по солнечному сплетению.  Теперь он делает подножку и валит тело на пол, седлая зад и сжимая правую руку в болевом, сворачивая кожу.

— Какого. Сука. Хуя. Ты. Ебланище. Творишь?

Его слова — змеиное шипение.  Его слова, шепот на ухо, пока вторая рука сжимает эту сильную, буквально бычью шею.  Но хвата хватает. Хвата, более широкого, чем у прочих, несмотря на то, что он начал заниматься спортом позднее прочих. Сил мало, но злости много.  Поэтому, схватившись за эти волосы, он вдаривает морду в пол. И прекрасно знает, что в боксах, которые ставят исключительно на время гонок. Еще один удар мордой о пол, и снова шипение на ухо.

— Зубы вернулись, но когти еще тупые, псина ты домашняя, — зарычав, он цапает Кейна за ухо. Не игриво.  Стараясь сделать как можно больнее. — ТЫ БЛЯТЬ НИХУЯ НЕ ЗНАЕШЬ НИ О СВОЕМ БАЙКЕ, НИ О… СУКА, ДА ИДИ ТЫ НАХУЙ.

Оскар отскакивает. Он намеренно дает место. Намеренно дает возможность.  Шанс.

— Ну. Давай. Давай. Давай, песик.

Удар тяжелый. Удар сильный. Похуй. Вообще похуй. В номере тоналка, консиллер, пудра и тейпы, что не выдержат короткое насилие во время проходки. Красить и убирать — привычно.  Сука как это привычно.  А удары сыпятся.  Удары потихоньку становятся медленнее.  Потом почти не больно.  А потом. Потом можно смотреть на этого дебила снизу вверх, поднимая бровь и тяжело дыша. Можно хватать.  Можно тянуть резко к себе, чтобы вдарить лбом о лоб, снова переворачиваясь.  Рядом что-то падает. Похуй.  Ваще похуй. Сжимая ногами эти бедра слишком блять привычно, мужчина замахивается, оставляя последний сильный удар на лице. Чтобы после встать. И, вытирая чуть кровь не то из носа, не то из-за прикушенного языка или щеки, Оскар разворачивается, идя в сторону выхода.

—  Сучка ты, Дрейвен. И это я тебе как сучка конченная говорю.

Чуть повернув голову, он смотрит на своего соперника через плечо и усмехается. Но далеко не уходит.  О нет. Добираясь до скинутой сумки, мужчина достает электронку, делая затяжку за затяжкой. Чтобы к металлу добавилась мята.  Чтобы дыхание было легче выровнять. Чтобы, после протянуть ее.

— Я тебе пальцы переломаю, если ее сломаешь. Чисто мятную жижу, сука, хуй найдешь.

Почти все слова — мимо.  Черт, насколько же мимо почти каждое слово. Потому что в этих словах нового не капли.  Потому что Оскар давно, давно, очень давно не обижается на правду. Потому что он сам прекрасно сука знал, каким по слишком многим фактам является отбросом общества.  Был бы шлюхой больше зарабатывал? Да. Да. ДА БЛЯТЬ. И он знал об этом. Слышал в шепоте на ухо, пока чужие липкие руки стаскивали одежду. Видел, примеряя дорогую одежду. Чувствовал, когда на пальцах, в ушах и на шее появлялись дорогие украшения.  Да сука, он прекрасно знал, что к его ногам некоторые готовы мир положить.  Но там — клетка. И там нет рева двигателя, из-за которого из разв в раз он продавал тело и душу.

Зря. Зря он предложил вообще электронку этому ублюдку. Потому что каждое из слов было мимо от и до.  Да даже угрозы команде. Похуй. Все люди всегда вру.  Каждый. Но Катерина… Тернер убирает электронку в сторону и даже успевает встать.  Внутри закипает не злость, а первобытная ярость. С губ — стон. Ему даже немного больно. Но к боли он привык.  Боль пахнет спертым воздухом, вином, сигаретами. Боль веревки и бычки, что держат, держат, держат, пока говорят, говорят, говорят. Чтобы это не разрушало, разум давно в такие моменты улетает.  Улетает далеко. Ему плевать на мешок с костями. Но Катерина…

Зверь не рычит, когда нападает. Он совершает бросок.

По его правой руке течет кровь, мыщцы болят.  Но в это мгновение разум и тело живут словно через перегородку.  Каждое ощущение притуплено. И есть только тот, кто перешел каждую из границ.  Его удары впервые не порыв, не истерика, не злость. Это ярость. Холодная, от и до контролируемая ярость, которую он испытывал каждой часть своей души. Удар в пах. Сильный.  Подлый резкий.  Удар по колену и ему похуй, если затрещат кости.  Он снова сверху. Он седлает эти бедра, сжимая ногами. Берется за кофту, фиксируя. Рука, как всегда с кольцами, впервые прилетает по лицу. А потом счет ударов вести бессмысленно.

Нв его лице нет ни одной эмоции.  Даже нет оскала. Дыхание ровное, пока у этих ударов все больше ритма. Пока удары летят слева и справа.  Пока удары медленно переходят ниже. Потому что эту коже хотелось покрыть синяками везде. Как еще недавно хотелось расписать поцелуями-засосами-игривыми укусами.  Удары сильные.  Но ровно такие, чтобы не ломать кости, о нет. Оскар сделает его не здесь, в темноте. На треке. Размажет по асфальту.  Кровь, тукущая по руке, все больше смешивается с чужой. Одежда рвется. Одежда мешает, пока удары расходятся краснотой по всему почти телу. Но этого мало.  Этого мало.

Пряжка, пуговицы, молния. Боже, как привычно, сука, стягивать одежду с этого тела, которое он выучил.  Которое он знал. Толчок в бок, заставляющий чуть перекатиться на другой. Сползая ниже и даже не смотря на этого ублюдка, он с силой впивается в внешнюю часть бедра. Чтобы ранить.  До металла на зуба, до боли, до следа, до гребаного шрама. Ему огромного труда стоило не впиться во внутреннюю часть бедра. Остатки разума говорили — так он не ранит, а убью. А этого не надо.  Нет нет. Отрываясь от соленой кожи и сладкой крови, змей снова на чужих бедрах.  Он смотрит сверху вниз зная, что губы сейчас алые.  По лицу, в район виска, влетает последний удар, после чего пальцы хватают волосы.

— Запомни одну простую вещь, Дрейвен.

Наклоняясь медленно вниз, он смотрит в глаза зная почти наверняка — в собственных зрачок сжат до едва заметных хищных точек.

— Ты можешь превратить в отбивную и поскуливающую подстилку меня.  Можешь называть меня последними словами. Я знаю, что давно, не более, чем кусок мяса, — он опускается хищно и медленно ниже, а словах все чаще не голос — шипение, — Но. Никогда. Не. Трогай. Байки. Что. Я. Называю. Своими. Если ты хоть что-то сделаешь с Катериной, я не убью тебя. Я перережу твои сухожилия, оболью медом и скину в болото, слушая как ты кричишь, пока тебя заживо выпивают и сжирают насекомые.  И мне будет плевать, если я за это сяду или мне введут в вены смерть.  Абсолютно. Плевать.

Вставая, Тернер ударом ноги отталкивает тело в сторону, метя носком не в почку, но рядом. И, схватив сумку, оставляет его там. Побитого, почти раздетого.  В крови. Плевать. Дтяволы, насколько ему правда плевать. К металлу добавляется мята. Но руки даже не дрожат. По венам все еще — холодная ярость. И она же течет утром.  Концентрированным составом, заставляя ненавидеть и хищно смотреть на каждого. Даже если это пугает до гребаной рожи. Вчера, смотря к сторону этого ублюдка, Оскар шутил.  Подкалывал. А сегодня… в его глазах не было ничего, кроме желания убить. Убить и дышать в спину, сокращая разрыв. Первый и второй. Первый и второй. Но в этот раз нет жалости. Нет правил. Нет тормоза, лишь переключение передач резко вниз. И есть короткое ощущение полета после перепадов высоты. Потому что газ в пол. Пока не увидит Дьявола или финишные флаги.

У змея не было жалости.  Ни к кому. Лишь резкие рывки.  И холодная, концентрированная ярость, что заставляла не гнать — охотиться. Охотиться за каждым, кто смел бы лезть вперед. Каждым, кто пытался вырвать эту возможность.  И особенно к тому, кто перешел вчера последнюю границу.
Ошибок нет. Зазоров нет. Игра на лезвии ножа. В которой нет ни единого места для возможности, попыток, нарушения.  Только холодный просчет.  Что будет помножен на концентрируемую ярость. Ярость холодную настолько, что даже под таким солнцем и в костюме словно даже не жарко. Вообще не жарко.

Ублюдок. Сучкин сын. Кусок гребаного дерьма.

Оскар летел по треку то и дело с хищным оскалом. Он гнался. Охотился. Играл…
Не для того, чтобы ему давали этот гребаный кубок на блюдечке. Публика ждала победного танца? Радостных эмоция? Блять, да мужчине трудов стоило огромных не развернуть байк на 180, чтобы тупо наехать на этого уебка. Наехать в этот раз, задаваясь вопросом, какого хуя он уже, блять, ДВАЖДЫ спасал ему жизнь. Сука. Сука. СУКА!

Оскар, все же, умеет играть. Все же делает уилли и крутить бублик на потеху публике. Черт, он даже улыбается, позирует. Играет и притворяется так, что даже в глазах сверкают гребанные искорки. Да его улыбке позавидует любая голливудская звезда или реклама ебанной пасты. Но Оскара нет. Есть шматок мяса, который знает, как улыбаться, как встать, что сказать. Знает, как подмазаться и понравится всем на интервью. Знает когда надо стянуть одежду, засветит торс, а после куда и кому улыбнуться. Но это все такой… шаблон. Такая программа. Она помогает на время утаить то, что было внутри. А там - крик и вой. Крик, с которым кулак влетает в стену. До боли, до костяшек. Его о чем-то, кажется, спросили. Сил хватает только на то, чтобы огрызнуться со словами “все хорошо”. Потому что вся обязаловка закрыта. Интервью, кубок, награждение. Все. ВСЕ. Его больше не имеет права никто ебать. Хотя бы мозг. Потому что там дырка. Потому что там зияющая рана. И ведь сучкин сын точно улыбался.

Зачем. Он. Его. Спасал. Уже. Дважды?

Да потому чтобы давно с катушек съехал без этого вкуса крови-металла, который был связующей красной нитью.
В голове - щелчок. И эмоций нет. Нет вообще к черту ничего. Есть только дорога. В номер. В душ. В магазин за толстым шнуром. И есть ночь, в которой так хорошо можно спрятаться, зная, какую одежду подобрать. А он знал. Отлично знал. Знал шаг. Голос. Дыхание. Узнал еще лучше за эти почти две гребанные недели, запоминая каждый стон, вздох, возглас. И знал, что знают его.

Тот же трейлер. Иной сценарий. Наматывая на руки удобнее веревку, теперь уже он тот кто толкает, тот кто запирает дверь. Все так же включает свет. Но на лице все так же, ничего. Скользнув холодным взглядом по явно опухшему лицу, Оскар снова бьет. Подло. Грязно. Низко. Бьет, чтобы упали. Чтобы не видели. Бьет, чтобы дыхание перехватило. Веревкой такой казалось бы простой, но сука до одури крепкой вяжет быстрые, но опасные узлы. Чтобы толкнуть, дабы видеть лицо. Чтобы сесть. Чтобы, вдарив пощечину, чтоб открыли глаза, сжать руками шею.

Оскар слишком часто испытывал это на себе. Когда воздуха нет. Когда в легких резь. Когда хват такой, что страшно. Он научился чувствовать грань. Он научился после чувствовать ее у других. Просто потому, что некоторому мусору с деньгами нравилось смотреть. Тернер ненавидел это также, как любой другой трюк, которому его учили, словно собачку. И награждали “косточко”. Тернер никогда не думал о том, что это будет надо. Но вот они здесь. На полу трейлера. И его руки слишком с большим знанием дела сжимают чужое горло. До хрипа. До боли. До муки.

Только чтобы после ненадолго ослабить хватку, давая сделать вдох. Только чтобы после это повторить.

Это - цикл. Круг. Пытка. Оскар не считает, сколько раз сжал руки на этой сильной шее. Он только смотрит в глаза, четко высматривая грань между мукой и смертью. Мужчина слишком хорошо знал, как выглядит мука. Он слишком хорошо знал, как выглядит смерть. Поэтому найти баланс, так легко. Поэтому, слушая каждый хрип и почти не моргая смотря в глаза, Тернер из раза в раз останавливал руки на этой грани. Ослаблял хватку и повторял. Снова. Снова. Снова.

Чтобы сдавить руки сильнее. Чтобы заставить потерять сознание. Заставить растечься почти мертвых грузом на этом полу. Ослабляя хватку, медленно Оскар наклонился, положив руку на шею снова. Он чувствовал дыхание. Он чувствовал пульс. И, ненадолго, но на лице появилась улыбка. Потому что так они смогут продолжить этот вечный, сумасшедший цикл со вкусом металла на языке.

Движения теперь - обманчиво плавные. Веревка разрезается. А тело не сразу, черт, далеко не сразу, но тащат и взваливают на кровать. Звуков нет. Ни одного. Не сейчас. Проверяя дверь, мужчина лишь защелкивает дополнительные замки, чтобы никто не смог зайти снаружи. Его шаг - тих, осторожен. Оказываясь рядом, Тернер слишком спокойно, слишком привычно стягивает одежду с них обоих. Всю. Потому что нахуй все эти сантименты. И уже давно. Подбираясь ближе, с какой-то даже заботой накидывает сверху почти простынь, а не одеяло. Между ними снова нет расстояния. И как-то почти привычно Оскар кладет одну руку на шею, а головой прижимается к груди. Чувствовать и слышать бой сердца. Контроль ситуации. Возможно надуманный. Но так он точно знал - не убил. Не убил.

Снова.
Сука.

Снов нет. Как и всегда. Медленно открывая глаза, Оскар смотрит на того, к чьему запаху слишком, слишком привык. Это было страшным. Это было новым. Но все же… У уха бьется сердце. Словно даже… спокойнее. И расслабленнее. Мягко отстраняясь и некоторое время смотря на эти впервые за несколько дней расслабленные плечи, Тернер хмыкает, привставая.

И с размаху вмазывает сильную пощечину.

— Доброе, сука, утра, ебанная ты спящая красавица.

Выползая из кровати и потягиваясь, Оскар зевает и мотает головой, после спокойно начиная буквально хозяйничать на чужой территории, чужой собственности. Потому что трейлеры почти всегда одинаковые. Потому что закрыв глаза он мог найти в них все что угодно. И ненавидел до дрожи в коленях. Вскоре чувствуется запах жаренных яиц. Яичница, что отправляется на стол первой. Омлет, который оставляет себе.

— Иди жри.

Ни капли игры и мягкости. Сухо. Хрипло спросонок. Смотря внимательным и холодным взглядом, Тернер сел на столещницу, методично уничтожая свой скромный завтрак. И надеясь догнать после. Хотя где-то там готовился к тому, что совершил еще одну ошибку.

Потому что не убил. Снова.

Или главной ошибкой было бы оставить этого ублюдка убить?

Тяжело. Слишком тяжело.

Зачем? Почему? Да почему он снова это делает.  Почему мечтает уебать. Только чтобы после заснуть только когда бой сердца и дыхание стало спокойнее. Почему.  Почему. Почему.  Почему они оба из раза в раз не доделывают это все до конца? У них столько возможностей. Было.  Есть.  Следы от его собственных рук так хорошо видны на этой сильной шее. Но Кейн жив.  Дышит.  Рвано.  Неровно. Двигается с элегантностью коровы на льду.  Но двигается. Кусок в гордо не лезет, но мужчина заставляет себя есть.  Заставляет. Пока смотрит, поглощая каждое движение этого морального урода.

Оскар слишком хорошо знал эту пустоту, что живет в чужих глазах. И Оскар ненавидел, когда бросали его, а не он других. 

— А ты сама элегантность.

Насмешка, пока смотрит за попытками идти, пожирая омлет.  А от вкуса еды только гаже.  Но Тернер есть.  Заставляет себя. Потому что настолько к этому привык, что было уже плевать.  Легче снова все отключить. Это так привычно, что вкус пропадает вовсе.  Зато удобнее видеть, как Кейн идет к месту, где мог умереть. Мог бы.  Если бы Оскар этого хотел.  Это ощущение власти танцует на кончиках пальцев, заставляет немного дрожать даже сейчас.  Но все так легко рушит простой вопрос.  Доволен ли он?

— Нет.

Честно.  Коротко. Слишком спокойно. Смотря на то, как с пола поднимают веревку, Оскар чуть хмыкает, стараясь успеть сожрать немного калорий. Потому что отчасти понимал, что может случиться дальше. Расслабленность рука об руку с вбитой под кожу привычкой. Максимально напрячь руки, чтобы гребаные веревки не пережали в срань сосуды. Это настоль… привычно, что нет даже секунды размышления. Только шипение от боли и удивленно взлетевшая бровь. А дальше нет сопротивления. Оно бесполезно. Особенно сейчас. И потому что отчего-то Оскар знал — страшно не будет.  Даже когда его кидают на постель. Даже когда вяжут руки. Но… он все еще Оскар Тернер.  А это — Кейн Дрейвен.

— Вау. Ты где так узелки вязать научился? Точно не от меня.  Я тебе это показать не успел.

Мужчина щуриться, смеется, скалится.  Делает привычно вид, что все еще контролирует ситуацию.  Но нихера он уже давно не контролирует.  Вообще.  Совершенно. От и до.  Особенно когда соперник ближе.  Особенно когда в его руках бутылек и заметного размера чертова игрушка. В движениях нет и капли мягкости. Это жестко. Это требовательно. Это больно. Возможно для многих унизительно. Но с его губ срывается мычание, а после стон, пока тело чуть выгибается.

— Черт.

Снова стон.  Мыча немного болезненно от того, как тянет ноги, то расслабляя, то напрягая руки, мужчина смотрел снизу вверх на это лицо. В голове снова и снова те же слова.  Жесткие.  Бескомпромиссные.  Жестокие. Выметаться из трейлера? Да он блять с радостью.  Кейну не стоит знать, что какого-то хера Тернер уже два раза делает уступку и сам почти с удовольствием, охотой лезет в это адскую коробку на колесах. А из жизни… нет. Нет. Нет. Но в этих словах жесткость. А в глазах, что были так близко, снова гребанная пустота. И он смотрел в них.  Долго, пристально.  Давая слышать свои мычания, стоны.  Давая чувствовать, как порой сжимаются его ноги. Давая видеть, как выгибается тело.  Но Оскар смотрел в эти глаза и молчал.  Искал в них что-то.  Что-то, что разбавляло бы холод и заменяло эту пустоту. И лишь тогда.  Лишь тогда, когда что-то стало заметно… Надо было напомнить Кейну снова, что у него сильные ноги.

— Сука! — стон, что стал рычанием. Это немного больно, но, напрягая ноги, Оскар тянет к себе ближе, и ударяет головой и лоб.  Не важно куда. Он тянет ближе, стараясь укусить.  Шипя, рыча, мыча, постанывая.  Словно не человек.  А какое-то животное и не более. — Сука блять, как же ты меня заебал, ебаный ты неудачник.

Слова плевок.  Откидывая голову назад, Тереет ослабляет хватку ног, только чтобы оттолкнуть, вмазав ногами не глядя, но куда-то побольнее.  Находя снова эти гребанные глаза, он снова шипит змеей и после стонет, смотря в эти чертовы глаза.

— Ты, блять, гребанный кусок дерьма в самой блять чистенькой, ммм, форме и с красивый б… байком. Блять, Дрейвен, ты меня бесишь.  Сука бесишь.  Бесишь! Мне п… похуй, сколько раз я был на каталке и скулил над открытым пе… пеереломом, ох бляяяять, — ненадолго прерываясь, Оскар снова стонет громко, выгибая спину. — Сука.  Черт.  Бляяя. Кейн. Блять, Кейн.  Кейн, сука, у меня крестиком помечен каждый, ммм, каждый день, когда я урывал т… твою рожу. Каждый твой перелом и шрам повод выпить. Каждый твой рык топливо урывать твой зад. Снова. Но блять, сучка ты ебанная. И теперь буквально, — замолкая, Оскар смеется до выступающих слез, снова извиваясь телом. — Оххх. Кейн.  Уебище ты сраное. Вот скажи м… мне какого сраного хуя я… я, который хочет сплясать на твоей могиле, уже трижды даже за этот год не даю т… тебе сдохнуть? Вчера.  На треке. У т… трека… Но знаешь, что интереснее? Какого хуя, ммм, не дал сдохнуть мне ты? Дал бы меня по кругу пустить, думаешь первый раз? Оооох.  Поищи, даже видео найдешь. Или, мммм, обиделся бы, что не ты бы меня уебал? Это взаимно. Это от и до взаимно. Я блять асфальт взорву, если это сделает он, а не я.  Но, знаешь что, К…Кеееейн? У нас есть ебать какая, ох, проблема.

Тело снова дергается.  Руки напрягаются. Громко застонав и задрожав всем телом, Тернер снова находит быстро эти глаза. Смотрит в них и смеется.  Вначале коротко. После долго, заливисто, абсолютно не здорово.

— Мы сдохнем от скуки, если не будем дышать друг другу в затылок. И ты это знаешь. И я за это ненавижу тебя еще сильнее, гребаный ты уебок с… ох, серебряной ложечкой во рту. И эта ложечка сейчас войдет глубоко. Попрактивковаться бы е… еще.  Будешь сосать получше меня. Может тоже пора меня профессию? Задумайся.

Он снова смеется. А потом скулит и, извиваясь всем телом, стонет, делая вдохи и выдохи сквозь плотно сжатые зубы. Каждый вдох заставляет чувствовать холод.  Ставя ноги и сжимая пальцы, Тернер снова громко стонет. Он возбужден. Доведен до предела. Но ему мало.  Черт подери как же ему мало. Хочется еще. Но не здесь. Здесь нельзя.

— Дерьмо. Дерьмо. Оооох. Мне. Мне погавкать, чтобы ты меня выпустил, гребаный ты неудачник, которому тащили лучшую одежонку и тренеров, м? Сейчас исполним.

Связанный, голый, извивающийся от дикого возбуждения… Оскар все еще был словно хозяином положения. Смеялся. Поскуливал. Лаял.  Потому что несмотря на этот уже почти буквально чистый кайф — слишком давно ему такого мало.  Мало силикона/пластика.  Мало взгляда. Нужно тепло.  Нужно касанием. Нужно разрешение.  Но ничего из этого он не просит и не собирается, превращая все в извращенную гребанную пытку.  Во время которой он дрожал, дергался, извивался, стонал, скулил, ругался, лаял. И смеялся, не испытывая ни страха, ни мук совести.  Потому что их давно выбили.  Выбили в этих коробках-гробах на колесах.

Если Кейн ждал мольбы — он ее не получит. 
Если Кей хотел так причинить боль или унизить — этот едва возможно. 
Если Кейн хотел сбежать — Оскар ему не даст.
Если Кейн хочет снова по кругу делить это безумие — Оскар отдаст все, что у него осталось топливом для этого лесного пожара.

Потому что это единственная константа его мира. Их мира.

— Дрейвен, блять, хватит сука иупо стоять и быть туфяком. ПРИМИ ХОТЬ ОДНО ЕБАНОЕ РЕШЕНИЕ САМ!

Это крик, вой, шипение.  Снова выгибаясь телом и почти сума сходив от этой муки и пытки от хождения по грани, Оскар уже не смеялся, не тявкал. Поскуливал и стонал, чувствуя как слезы смешиваются с потом.  Как щекочут кожу, сползая по телу на простынь.  Слышал, как трещит веревка.  Чувствовал, как та впивается в кожу и оставляет заметные следы.  Но плевать. Плевать от до. Главное не проиграть битву.  Терпеть.  Дышать.  И заставить их снова остаться в проклятом порочном круге. Их персональным Адским котлом, что они делят на двоих.  Котлом под названием Жизнь.

Конец? Конец? КОНЕЦ? Кому ты, сука такая, пиздишь? Ты сдохнешь на гражданке. От скуки, тоски, воя, того, что пустота начнет жрать изнутри. Это не вопрос. Это просто вопрос времени. Потому что вместо крови внутри - адреналин и топливо. Но даже так…

Оставшись один, Оскар кричит. Громко. Возможно даже слишком. Плевать, плевать, дьяволы, как же ему, сука сейчас на всех и все плевать. Там, за захлопнувшейся дверью тот, кто уже давно стал еще одной причиной снова почти укладывать байк в поворот. Учиться и адаптироваться так, словно он чертов вирус. А может не словно? Да… Да. Он и есть не более, чем вирус для всего этого мира. И, пожалуй, это самые, самые самые честные слова что его описывают. Более точных нет и не будет.
— ДА ЧТОБ ТЫ СДОХ, КЕЙН ДРЕЙВЕН!
Проклятье, что кричит вслед тому, что уже ходячий труп. Это было видно. Во взгляде, в голосе, тело. Уже вчера. Все еще сегодня. Вчера здесь бы умерла лишь оболочка. Потому что внутри уже пусто. Или этот ублюдок только так думал. Да. Именно так. Потому что там все еще жило то, что заставило не просто уйти. А вот так вот в конце постараться ужалить. Нет. Там внутри не пусто. И это время. Тупо. Просто. Время.

Выбраться из этих веревок - легко. Выкинуть их - еще проще. Натягивая на себя одежду и снова оставляя свою футболку, заместо этого воруя еще одну шмотку Кейна, Тернер прихватывает из многострадальной коробки блистеры. Все. Потому что теперь они нахуй этому целебатному не нужны будут. Потому что хрен его к себе эта сука подпустит, если уже стала контролировать настолько сильно. Плевать, плевать, плевать. Да пошло оно. Оскар не думает, когда почти вышибает дверь из трейлера. Захлопывая ее с шумом,он, злой и буквально полыхающий этой яростью, шел через спящий паддок широким шагом. Чуть слышно рыча себе под нос, он вдруг замирает, ловя чей-то взгляд. Знакомый. Сальный. Да… тот самый пока незнакомец, который тогда лапал его за задницу. Когда он получал свое первое в сезоне 3 место. Поворачивая голову набок, он улыбнулся, подмигнул и повернул голову набок, кинув взгляд в сторону припаркованных тачек, от которых тот только начал отходить. Взгляды. Кивок. И вскоре уже звучит сигнализация и в голове, которая вот вот взлетала на воздух от перегрузок, снова пустота, пока тело получает столь нужную, необходимую, желанную разрядку. Без которой бы было тяжело собрать мысли в кучу. Но ему было это надо. Надо. Потому что спустя часы 13 снова на стартовой решетке. Потому что… место пустует. И огромного, огромного, блять сука гигантского труда стоит НЕ кидает снова и снова взгляд на место, где должен, обязан… необходим был номер 7. Черт. Сука.
С губ снова только рык. Рык раненого зверя, которому вторит хищный теперь уже почти крик Катерины. Тормоза снова нет. Как и нет того единственного, кто мог хоть иногда составлять сейчас конкуренцию. Нет. Нет настолько, что от скуки можно играть в поддавки, после вытворяя, как скажут после, “невозможное”, беря подиумы. Но за улыбкой и шутками во время интервью нет ничего. Ничего.

Его любят. Его обожают. К нему несутся за автографом. Теперь порой надо даже за словами следить, потому что недавно вышло пожать руку еще одной компании. На байке и форме - новый значок. Вчера первый за его карьеру званый вечер, где он не чьято шалава, а приглашенный сука гость. Но там, внутри. Пусто. Пусто. Не помогают кубки. Не помогает алкоголь. Не помогает то, что он почти не ночует дома, просыпаясь утром в незнакомых руках. Тело болит и ноет настолько, что в зале после хочется выть даже от небольших нагрузок. Но Оскар заставляет себя. Потому что порой боль это единственное, что позволяет быть живым. Потому что вторым снова является рокот мотора.
Родной ночной Сиэтл - экраны, фонари, вывески, свет, отблески светофоров. И выебоны всех подряд на этих самых светафорах. Скромное то и дело рычание моторов и рядом не стоит с ревом Сучки, которая заставляет всех обернуться каждый раз. Порой подскакивая. Смешно. Привычно. Как и поднимаемые забрала, потому что его снова узнают. По улыбке Глазгоу и шматкам оголенных мышц на байке. Но номеру 13. Но чуть более простой, но все еще защитной мото-куртке, где на спине и спереди - знак команды. И узнают потому, насколько быстро, словно в последний раз он стартует, отчего ему даже не надо стараться, чтобы светануть в сети. Долгие поездки без капли и намека на цель почти по всему городу. Часто ночью, когда рев Kawasaki кажется особенно громким. И это, кажется, заземло даже больше, чем чужие, грязные, липкие, цепкие руки. Руки, что делали живым. Руки, после которых до красна хотелось не мыть, а сдирать свою кожу. Но так было немного легче. До тех пор, пока в сети не попадались снова фотки этой счастливой сучки. Сучки, рядом с которой стоял тот, кто все больше походил на труп. И ведь хотелось… да нахуй послать, отправив смс. Но нет. Ждать. Надо было все еще ждать.
Еще немного.

Оскар открывает глаза резко, почти сразу садясь на кровати. Над ним, родной потолок. Но рядом чуть слышен храп, заставляющий повернуть голову в сторону. Слева, все еще словно по хозяйски держа руку на нем, лежит, кажется, Конер. Закатив глаза и помотав головой, мужчина чуть хмыкает, подхватывая лежащий рядом падл и со всей дури вдаривает по ягодице.
— СУКА БЛЯТЬ!
— Да, сука и блять тут я. И вот поэтому я тебе говорил полегче. Дом хуем сделанный. Не пизди мне тут больше что в Теме. Тематик нашелся  тут. Чтоб когда вернулся, постельное белье сменил. И окна открой. Че вылупился? Еще раз пиздануть?
В голосе и взгляде не столь знакомые многим жесткость, от которой многие теряются, послушно делая то, что он просит. Это работает и в этот раз. Потягиваясь и откидывая падл в сторону, Оскар идет в душ, как всегда не закрывая дверь. Зачем. Смысла нет. Никакого. Принимая душ быстро, Тернер, повязав вокруг бедет полотенце, медленной и ленной походкой почти полз в сторону кухни, доставая перекус. Доставая, пока не заметил  фар на подъездной дорожке, осветивший стоящую рядом чужую машину. Пока не заметил слишком знакомый силуэт.
— Кооооооонер, — громко тянет Тернер, прекрасно зная, что в этой халупе везде кроме спальни и гаража стены буквально из картона, отчего каждый звук слышен даже слишком хорошо. Где-то в глубине дома шум, звуки. Мужчина со смешными рукавами, забитыми мемами и сценами из Сипсонов смотрит на него глазами, словно надеется на приз. —Съебался. Сейчас.
– Но…
— 30, 29, 28…
Считая медленно и методично, Оскар, с мокрых волос которого стекала вода, берет в руки телефон и выбирает сделанные вчера фото и видео, чтобы отправить их телке, которая уверена в том, что такая крутая увела мужика из семьи. Кинув взгляд поверх экрана, Тернер с абсолютно спокойным взглядом смотрел на то, как человек, осознавший, что происходит, суетится, бежит, не спорит. Собирает вещи и буквально вылетает из дома, не сразу открывая дверь. К этой же двери, убрав телефон и прихватив дудку идет и мужчина, замирая и подпирая плечом дверной косяк. Делая затяжку и выдыхая дым, он смотрит внимательным и изучающим взглядом на того, кто был перед ним, плевав на чертыхания и проклятья старающегося съебаться отсюда куда подальше Конера. Его взгляд скользил медленно, замечая каждую деталь на лице и в теле ублюдка. И то что он видел… лучше было не видеть. Сделав еще одну затяжку и выдохнув вверх дым, что пах, как и всегда, мятой, Оскар повернул голову набок. Чуть сощурившись, он  посмотрел в глаза, едва разлечимого в ночи цвета, и закатил собственные, заметив, как Кейн словно делает шаг назад.
— Серьезно? 
Выдыхая резко дым в сторону, Тернер делает шаг вперед, хватая бескомпромиссно и утаскивая полустоящее на ногах пьяное тело в место, что походило на не более, чем скромную нору, где не было почти… ничего. Закрывая за собой дверь и даже не парясь, что полотенце соскользнуло с бедер, Оскар, снова делая затяжку, пошел в сторону кухни, включая свет. Лампочки, моргнув, слабым теплым светом на последнем издыхании, смогли дать различать хоть немного небольшие и тесные коридоры. В этом месте не живут. Ночуют. И редко. Слишком редко. В этом месте нет почти ничего, что могло бы сказать о том, кто здесь живет. Исчезни Оскар - здесь мог бы жить любой другой. Везде. Но не в спальн и не в гараже. Оказываясь снова на кухне, мужчина ставит закипать чайник и достает на всякий случай две пачки лапши быстрого приготовления, продолжая свое молчаливое и неспешное путешествие по кухне. Чашки. Даже чистые, етить он хозяюшка. Ложки. Вода, аш с лимоном блять из холодоса. Бутылка виски, стаканы. Вытащенные из морозилки камни в дорогой, слишком выбивающейся из общей картины коробке. Садясь напротив, Тернер наполнил два стакана темно-золотым алкоголем, кинув камни и, придвинув один ближе, молча кивком головы показал, что готов. А к чему не важно. За спиной, спустя время, щелкнул нагревшийся чайник.

Здесь не было звуков, кроме их дыхания и стихающего бурчания вскипеченной воды, что пока все еще противилась необходимости остывать. Забавно. Потому что у них обоих кровь внутри не стынет. Даже если один из них себя похоронил. Они были там. Слишком близко к порогу. Но почему-то возвращались. Возможно потому, что хотели это повторить снова?
Подхватывая свой стакан, Оскар вначале лишь упирается бедрами о гарнитур, а потом по привычке запрыгивает на него, садясь. Делая медленный глоток давно переставшей обжигать горло жидкости, мужчина смотрит в сторону. Пауза длиться. Перехватывая вейп другой рукой, он делает затяжку, выпуская пахнущий мятой дым вниз. Вниз. Впервые за долгое время перед кем-то, кто бы мог это использовать. А вместе с тем…
— Потому что ты уже давно единственный кто видит что я такое? И потому что я единственный, кто видит, что такое ты?
Поднимая глаза, на этой заполненной холодной тишиной кухне Оскар очень долго смотрит в шоколад, что стал не привычно молочным, а почти темным. Там, в этих глазах, жило удушающее отчаяние, возведенную в какую-то невозможную степень безнадежностью. Убирая вейп и перехватывая стакан, он молча пьет, порой поигрывая стаканом в руке. Камни стучат о стекло, почти мелодично. И это словно вторит бою сердца, которое успокаивается. Соскакивая со стола и в несколько глотков допивая виски едва морщась, мужчина подходит ближе вначале чтобы просто налить себе еще. Но остается рядом, после садясь напротив и смотря снизу вверх. Смотря, пока кладет голову на сложенные на столе руки, положив ее набок. Медленно ведя взглядом по лицу мученика, Оскар выдыхает, прикрывая глаза.
— Понимаю, что без тебя будет скучно. Это уже скучно.Они читаются, как книги. У них только кубок. Мы с тобой словно всегда пытались во-первых друг друга уебать. И поэтому словно все давно было не ради победы, а тупо утереть нос. И хей… это правда каждый раз стоило дороже бумажек и железяк.
Ненадолго на лице улыбка. Кидая взгляд в сторону стены, на которой в сторонке, едва заметно висела пробковая доска, было подтверждение слов, которыми он плевался. Та, о которой говорил в последнюю их встречу. Доска, где отмечена каждая их стычка, победа. Даты, подчеркнутые или обведенные красным. Ничего не значащие вырванные кусочки из календаря для многих. И значущие много для него. Но там нет и намека на пополнение с тех самых пор, как Кейн ушел.
—Эта сука оплетает так, словно это далеко не первый раз в ее жизни. Словно это давно собранный план. 
Она точно не черная вдова?
Фыркнув раздраженно, Оскар поднял голову и, уперев ее в кулак, стал снова медленно потягивать виски, смотря внимательным, пристальным взглядом на сидящего напротив. И надолго задержал взгляд на буквально уже искалеченных мужских пальцах. 

—Собираешься сдохнуть каким угодно способом? Поверь, заражение крови - пиздец полный. Там, если надо.

Указав пальцем в сторону аптечки, что пряталась за одной из дверец кухни, мужчина снова смотрит долгим, внимательным, изучающим взглядом, делая глоток за глотком.

— Ты слишком щепетильно следишь за резинками. Этот… ребенок. Он вообще твой?
Задавая вопрос буквально в лоб, в этот самый миг Тернер ненадолго рычит, мотая головой. Мотая, после впиваясь руками в волосы, оттягивая пряди до боли. Возможно даже вырывая некоторые из этих несчастных прядей.
— Блять, я не понимаю, нахуя? Чарли, Доминик, Питер. Все пилоты. Все гоняют с нами. Женаты.  Чарли второго ждет. Шутил вначале, что в честь тебя назовет. Теперь не хочет. Гребанный паддок. Как же быстро эти суки меняют обо всем и каждом свое гребаное мнение. Тебя там еще недавно обожали, а теперь почти не говорят. Как и то, все делают вид, что поменяли мнение обо мне. Задрало. Но каждый раз. Каждый гребаный раз только ты видел то, что нихера не поменялось. Поэтому и… спасал, если так вообще можно сказать? Хотя, попробуй спасти того, кто гонит как в последний раз
Умолкнув, мужчина снова перехватывает стакан, начиная им поигрывать в руке и вслушиваться в то, как камни стучат о стекло. Это звучало даже красиво. Отчасти.  Но тоскливо. Поминальным звон о прошлом? Возможно. Насколько это возможно. Хотелось рычать, и он рычит, кусая губы. Снова распухшие. Снова уже искусанные. На запястьях так и не пропавшие за несколько часов сна следы от веревки. На шее уже все заметнее следы, что оставлены чужими губами, прикосновения которых было липким. Их хотелось смыть. Но те, что покрывали его всего во время того побега длинной не в недели, а вечность, не хотелось. Впервые не хотелось, отчего было немного страшно. Потерять все сейчас было еще страшнее. На выдохе растекаясь по столешнице, Оскар смотрел снизу вверх вроде пустым взглядом. Вроде для многих. Он знал, что в этом мире теперь один человек, что увидит там грусть.

— Тони, твой менеджер, никого не взял на резеврного пилота. С Крисом, новеньким, перезаключают договор на каждую гонку. Он так смешно беситься из-за этого. Так легко вспыхивает и так ссыться делать что-то, кроме как тяфкать. А еще целуется как школьник,[/] - фыркнув недовольно, Тернер снова молчит некоторое время. — [b]Сапфира… Она по тебе скучает. Ей не дают летать.

Как и всегда, когда он говорит о байках, его голос становится нежным, трепетным и уважительным. Как и всегда, он дает технике имя буквально ласковое. Потому что люди врут. Техника - нет. Никогда.
Постучав пальцами по столу, прикрывая глаза Оскар смотрит на Кейна снизу вверх. Надеясь, что это самое “она по тебе скучает” не звучало слишком откровенно. Слишком раскрывая то, насколько он и сам буквально тоскует по звуку пения мотора Дукати, когда на ней ехал именно этот почти труп ходячий. Резко выдыхая и мотая головой, Тернер плавно поднимается, идя в сторону кухни. 

— Жрать будешь? У меня из еды лапша и три пачки попкорна с карамелью. Для такого случая может даже постараюсь не сжечь его весь к хуям. В душе красные полотенца чистые. Серые не трогай. Черные тем более, они мои. А. Добро пожаловать в мою халупу. Есть пара правил. В гараж нельзя. На чердак нельзя. Подвала нет. За сигареты отпизжу. За вино - бутылку в зад затолкаю. Просим оценить наш сервис в минус 3 звезды и поделиться, где, сука, нашли о нас информацию. Не. Правда. Я вроде не говорил, где живу. Или… ладно. Пофиг. 

Шутливо почти салютуя пальцами, мужчина коротко смотрит через плечо, улыбаясь ненадолго даже как-то… мягко? Бред порожденный сознанием. Скорее всего. Даже его собственного. А карамельный попкорн кажется все более и более необходимой вещью. Хватая вейп, Оскар снова делает затяжку, выпуская мятный дым в сторону. Теперь уже в сторону. Но вовсе не вверх. А потом снова вниз. Потому что вся эта ситуация все больше и больше кажется странной неправильно, нереальной. Потому что все не билось. Потому что самому хотелось зарычать от злости на весь этот чертов мир. И на себя. Потому что константой уже стояло то, что если не Мэн, то порвут друг друга именно они. Потому что Волчонок только начал возвращаться, показывая зубы. Потому что стало снова интересно, а не как это было раньше. Потому что у всех гонок появилась еще одна цель. Опуская плечи, мужчина делает еще одну затяжку, снова оборачиваясь и смотря через плечо на того, кого здесь никогда не могло и не должно было оказаться. Хотя... И он сам никогда не должен был оказаться в месте, где почему-то смог впервые почувствовать себя в безопасности. Впервые за долгие годы. Бред. Полный. Пошло оно.