Слухи в этом виде спорта расползались со скоростью топлива. Летучие, едкие, способные вспыхнуть от малейшей искры. Кейн слышал их краем уха еще в начале недели. Среди механиков, менеджеров, в VIP-зонах шептались об одном и том же.
В большие гонкие возвращается тот, кого добрая половина гонщиков предпочла бы заживо закопать в каком-нибудь глухом, непролазном национальном лесу. Да, желательно, без права на эксгумацию.
Дрейвен, нежелавший слушать очередные пересуды, тогда лишь раздраженно дергал плечом и демонстративно прибавлял громкость в наушниках. Он. Не. Хотел. Слушать. Он сознательно заталкивал сплетни поглубже в подсознании, чтобы сосредоточится на чем-то более важное и ценном. Напримр, на телеметрии, на настройках подвески, на собственной подготовке, на том, что скоро у Кейси день рождения, а он до сих пор не знал, что ей подарить.
Черт.
В конце концов, Супербайк не прощает такого неуважения к своему сообществу. Он отомстит хлесткой пощечиной за то, что Кейн не слушал. А, черт возьми, должен был.
В среду вечером на экране планшета открылись официальные предварительные списки пилотов на эти три дня, удивление прошибло тело мощным электрическим разрядом, что на секунду перехватило дыхание.
Проклятая, тринадцатая цифра. Черным по белому.
Кейн смотрел на экран и не верил собственным глазам. Буквы расплывались, но имя оставалось прежним. Наглым, вызывающим, невозможным. Как его владелец. Оскар. Мать его. Тернер.
Весь оставшийся день Кейн не находил себе места в четырех стенах собственной квартиры. Он часами расхаживал из угла в угол, мерил шагами гостиную, словно загнанный в клетку хищник, и раз за разом ловил себя на том, что с яростью кусает костяшки пальцев и с мясом вырывает заусенцы. До капель крови на ковре. До глухой боли, которая, впрочем, ни черта не помогала заглушить поднимающуюся изнутри бурю.

Супербайк хоронил Тернера. Все кричали, что его наглая морда здесь больше не появится. И вот он, восстал из мертвых, вцепившись зубами в контракт с новой командой.
Гонка обещала быть не просто тяжелой. Она обещала стать персональным адом.
Но где-то там, далеко, глубоко на периферии сознание шевельнулась другая мысль. Мысль, которую перед журналистами он полностью бы отрицал. Мысль, в которой сам себе признаться мог с трудом.
Возвращение этого ублюдка на трек привнесет жизнь в гонку.Станет веселее. Вновь появится тот единственный, больной на всю голову, но абсолютно равный соперник, ради победы над которым стоило выворачивать газ до упора.
Возможно, именно поэтому, поддавшись какому-то безумному, дикому порыву, Кейн сорвался с места, доехал до старой эзотерической лавки на краю города, выбрал самую облезлую и уродливую кроличью лапку. Кроличья лапка  - самый банальный талисман на счастье, какой только можно было найти. Но он считал это своеобразной данью уважения  лучшему сопернику, которого стоит предупредить, что ему понадобиться вся чертова удача этого мира.

Или удача нужна самому Кейну?
Спина Тернера раздражает. Задница байка номера тринадцать игриво повиливает, будто приманивает обогнать, чтобы сыграть в защиту.
Блядь!
Это провал.
Блядь!
Он хочет набить ему рожу.

Если бы взглядом можно было взрывать бензобаки, Оскар Тернер взлетел бы на воздух прямо посреди паддока. Вместе со своим девственным, скрипящим комбинезоном, несчастной тринадцатой цифрой на спине и этой блядской, нахальной ухмылочкой, которую Кейну очень хотелось стереть кулаком. Костяшки правой руки глухо ныли, напоминая о вчерашнем. Все еще садня и будто пели, что нужно врезать еще. Дрейвен не жалел об ударе. Он жалел, что их так быстро растащили и не успел впечатать рожу Тернера в самый асфальт.
Слова Тернера такие надменные, гадкие. Если бы их можно было бы попробовать на вкус, то они бы имели вкус тошноты и концентрированной ярости. Кейн даже не шелохнулся. Он стоял, оперевшись спиной о стойку в боксах, и смотрел вслед этой удаляющейся фигуре так, будто хотел в нем проделать дыру. С удовольствием проделал бы. А пока, надеялся, что тот обо что-то споткнется. Но Оскар шел как по подиуму. Оскар упивался вниманием. Оскар сделал все, чтобы испортить Кейну жизнь. Сначала играл в защиту, заняв очковое положение и не давая возможности обогнать, а затем, слил собственную квалификацию ради одной единственной цели... Он хотел оказаться на стартовой решетке прямо позади него. Оказаться рядом, чтобы дышать в затылок.
Отморозок.
Десять лет. Больше десяти долбаных лет этот сумасшедший преследовал его, как личное проклятие. От юношеской лиги, где они ездили на подобии мотоциклов, ломали кости и зашивали кожу в экстремальных условиях, до сияющего, неприлично дорогого Супербайка. Менялись объемы двигателей, росли ценники на экипировку, спонсоры истекали слюной, но одно оставалось неизменным - Оскар Тернер был занозой в заднице.
Кейн медленно перевел взгляд на свой шлем, покоящийся на стойке. Семерка. Его законная, выгрызенная зубами семерка. Тернер думает, что контролирует ситуацию? Думает, что его тактика камикадзе сработает и сегодня?
- Идиот. -  Негромко, цедя сквозь зубы, Кейн вмазал ногой по углу. Его механик, крутившийся у заднего колеса байка, на секунду замер, но промолчал, одарив гонщика странным взглядом.
Оскар хотел шоу? Он его получит. Кейн не собирался глотать пыль. И уж точно не собирался позволить Тернеру разрушить то, ради чего он пахал все эти годы. Если этот смертник готов рискнуть своей шеей и своим новеньким комбезом ради того, чтобы поиграть в смертника на скорости под триста километров в час... Что ж, Кейн готов. На треке нет никого, кто растащит их, как вчера. Там будут только скорость, асфальт и они.

Пять красных огней гаснут.
Стартует Кейн идеально. Семерка срывается с места, он удерживает байк, закладывая в первый поворот по идеальной, выверенной траектории. Сзади визг шин, рев двигателей и шум чужих амбиций. Но Кейна волнует только один байк. Тот, что стартовал прямо за ним.
Первый круг. Второй. Третий.
Кейн ждет атаки. Он ждет, что Тернер попрет напролом, как делал всегда, совершая свои безумные, самоубийственные ныряния. Кейн готов защищаться, готов выдавливать.
Но атаки не происходит. Оскар не обгоняет. Этот ублюдок просто… едет сзади. Что?
Шесть кругов. Восемь.
Это не гонка, это изощренная психологическая пытка. Тернер висит на заднем колесе Кейна так плотно, словно тот привязан невидимым тросом. На каждом торможении Кейн слышит пронзительный визг чужих тормозов прямо за своей спиной. На каждой прямой сквозь гул собственного мотора слышится знакомый рев чужого движка. Оскар держит одну и ту же блядскую, идеально ровную дистанцию в долю секунды. Словно привязанный. Словно тень. Дышит в затылок. Все шестнадцать кругов. Ни на мгновение не отставая, но и не пытаясь пойти на обгон, даже там, где Кейн сознательно оставляет ему сантиметры пространства, провоцируя на открытый бой.
От этого напряжения волосы на теле стоят дыбом под комбезом, а пот заливает глаза.  Оскар никогда не ездил так. Оскар -  хаос. А тут пугающий, выверенный до миллиметра расчет. Шея затекла, спина горит, а внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, бешено орет животная интуиция - Тернер что-то задумал.
-Давай же, рискни, сука! Сделай уже хоть что-нибудь!
И то сделал.
Ублюдок.

Потому что это будет твоя последняя гонка в жизни, Оскар?

Кейн ждал подвоха, он знал, что что-то пойдет не так. Нужно было ожидать подобного маневра от самого отбитого из всех гонщиков на этой планете, но Кейн не ожидал. От агрессивности, от внезапности, из-за возможной опасности потерять управление над машиной, которая мчалась под двести километров в час, Дрейвен потерял в позициях в мгновения ока.
Седьмой. Мать его, седьмой.
Не четвертый, как казалось всю гонку. Не пятый, когда с ошибкой можно потерять немного. А всего лишь седьмой и едва не вылетевший из доброй части ближайших гонок на скорой помощи.
Злость растекалась под кожей покалывающими ощущениями. Мужчина сдирал с себя экипировку, хотя хотелось снять еще и кожу. Молча шел к своей команде, хотя хотелось сорваться с места и пробить череп этого ублюдку шлемом и наконец-то убедиться, что вместо мозгов там залит энергетик или вообще обитает пустота.
- Кейн... - Нежный, кроткий голос.
- Завали хлебало. - Рык подбитого зверя.
Разочарование пускает корни в разум, проникает стремительно во все отделы мозга, поднимая из самых глубин то, что Кейн так долго прорабатывал и прятал. Злость поджигает костер два на два метра, психика опускает ночь над полем, а комплексы и страхи начинают водить свой веселый хоровод.
Поэтому он пронесся мимо распростертых рук девушки, даже не одарив ее взглядом. Потом пожалеет, потом будет стоять на коленях и просить прощение за грубость, но сейчас ноги неслись к менеджеру. Ему нужно проверить регламент, им нужно подать жалобу, им...
- Неа. На тоненького. Может не прокатить.
Разочарование касается своими тонкими нитями нервов, вызывая у гонщика нервный тик и дрожание в пальцах.
- Антонио, там...
Антонио разводит руками и смотрит тем взглядом, который Дрейвен ненавидел до скрипа зубов. В глазах читалось сожаление, жалость, да, блядская жалость, от которой внутри все срывается в пропасть. Ему хочется реветь до срывания голосовых связок, рвать на себе волосы и... Убить Оскара Тернера чем-то таким, от чего тот умрет не сразу. Нет, этот ублюдок должен валяться в собственной крови, хлюпать, пускать пузыри и молить о пощаде. Но Кейн не будет милосерден, будет тянуть этот сладостный момент и наслаждаться. Пока Тернер не сделает свой последний выдох. Пока сердце этого урода не перестанет биться. Тогда этот мир придет в равновесие, тогда Дрейвена отпустит ярость.
- Иди на интервью. Спонсоры, в принципе, довольны из-за зрелищности, поэтому...
Полка с трофеями, которые менеджер с гордостью поставил в кабинете своего огромного трейлера, падает с грохотом и звоном. Трофеи летят вниз, гнуться, где-то отламываются самые деликатные детальки. Кейн смотрит на мужчину, затем вновь на разрушение, которые сам и устроил. Дышать тяжело и ногти впиваются в кожу. Но плевать. Плевать на все. На всех них. У него крыша уже едет за эти три дня. И никто! Никто из этих идиотов не понимает, что происходит.
- Нахуй интервью. Нахуй спонсоров. Нахуй тебя, Антонио, и нахуй Оскара Тернера. Кто вообще допустил отбитое говно на трек?
Дверь закрывается с треском. Наверное, замок сломан к чертям и по тонким стенам пойдут трещины, но ему абсолютно плевать, потому что вся жизнь катится в пропасть.

Музыка отдает дикой болью в висках, но легче становится стопка за стопкой. Они опрокидываются так легко, будто там был не обжигающий горло алкоголь, а святая вода, исцеляющая все физические и душевные раны. О, это и было его сегодняшней лечебной жижой, притупляющей все ощущения и разгоняющей ярость, которую не смогли заглушить ни время, ни нежные убаюкивания девушки, которая простила его и за крик, и за то, что он, дебил такой, забыл про ее день рождения.
Все веселятся, радуются, Кейна даже поздравили за поднятие позиции, кто-то пошутил про тот инцидент, но получил быстро в нос и пожелания быть выебаным во все дырки. Все как всегда, все накидываются, веселятся, радуются, что никто не погиб и даже вполне себе целы. Только Дрейвен сидит сычом у бара и проделывает дыру в ублюдке, ломающим жизнь раз за разом. Тернер кружит, Тернер веселится, Тернер, проститутка затасканная, сегодня Король вечера. А руки чешутся, желая пройтись по его лучезарной улыбке, чтобы зубов стало меньше и сосать этому ублюдку стало легче. Ведь так он умело попадает из команды в команду?
Очередная стопка чего-то крепкого и Кейн чувствует, как пространство становится все сложнее читать. Расстояния дальние не кажутся уже такими далекими, а близкие предметы наоборот теперь не преграда. Кейси тянет его за локоть и пытается увести с этого праздника жизни, но Дрейвен бесится, вновь рычит на нее и сбрасывает маленькую, аккуратную ладошку, посылая ее то ли нахер, то ли ехать уже домой. Она дуется, ангельским голоском посылает его подальше. А его посылать и не надо, потому что его сигналы уже погасли, как только Оскар салютует в насмешливом жесте. Жесте, который срывает все предохранители в терпении Дрейвена.
- Что, ублюдок.... Радуешься тому, что умеешь только сосать и играть против правил? Не пробовал иногда быть спортсменом, а не проституткой, которая подкладывается под все, что готово тебе вставить? - Слюну густая, мешает говорить и хочется сплюнуть, но он проглатывает ее, а руки хватаются за лацкан рубашки, чтобы поднять его с дивана и поставить прямо перед своими глазами, оставляя между ними миллиметры. - Что, уебок, кишка тонка пойти сейчас на трек и показать на что ты способен? Зассышь или будешь наконец-то мужиком, который умеет ездить?
Между ними напряжение можно резать ножом. Люди чувствуют это даже в пьяном угаре, собираясь вокруг них в круг, как это обычно бывает на подобных мероприятиях. Они шепчутся, кто-то снимает на видео, кто-то с сомнением обсуждает, нужно ли вмешаться. Но вмешиваться никто не решится, когда искры так и летят, кулак Дрейвена, удерживающий Оскара за одежду, сжимается лишь сильнее.
- Тебя бросали, как шелуху на землю, Оскар. Надо было там и оставаться, чтобы сохранить хоть какую-то гордость.
Освободив одну руку, Кейн ударяет Тернера со всей силы в солнечное сплетение, чувствуя, как наконец-то его немного отпускает. Немного, но недостаточно, чтобы успокоиться. Может удар в челюсть поможет? Он ударяет, надменно следя за тем, как пошатнулся соперник.
- Ну, чего стоишь? Недостаточно пространства ударить исподтишка, как ты привык?

Позади ропот голосов. После второго удара люди понимают, что завязалась драка. Среди десятка незнакомых лиц он спотыкается об удивленные, нет, ошибка, злые глаза менеджера, обещающие завтра приличный разбор полета. Но гонщику плевать, он проводит языком по внутренней стороне щеки и улыбается довольно невинно, чтобы затем вернуться взглядом к Оскару и обнаружить, что тот давно встал с колен и уже отчаливает, чуть ли не припеваючи.
- Куда драпаешь, урод? Мы не договорили!
Нет, кажется, Оскар договорил, а вот в кулаках Кейна все еще гудело желанием устроить хорошую, кровавую, суставовыводящую драку. Такую, чтобы отрезвила, заглушила бурлящую ярость, желающую снести все живое на планете Земля.
Оскар не останавливается, хуже. Он действительно уходит, оставляя его фанатов, его команду, всех, кто собрался ради победителей позади. И да, они не договорили. Договорят в более освежающей и тихой обстановке. Там точно никто не разнимет и не помешает Кейну подровнять нос этого ублюдка.
Кейн срывается с места и мчит за удаляющимся силуэтом. На выходе его ловит Кейси, что-то лепечет, пытается остановить, но тот лишь рычит и просит дать разобраться. Она оттягивает, как может, но у этого тела сил мало, а он слишком пьян, взбешен и слишком хотел вывалить все говно из головы на Тернера. Поэтому из-за всех сил старался быть мягким и проскочить мимо нее.
Прости, милая. Мы поговорим, но потом.
Потому что сейчас Дрейвену важно нестись вниз, туда на улицу, где вечер прохладнее жаркого дня, где идет тот идиот, считавший, что он выиграл. Да, он выиграл, но каким образом. Даже сейчас наглая рожа скорее всего думала, что его ответы хоть каким-то образом цепляют струны души Кейна, но и здесь он ошибался. Дрейвену было плевать на его похабные шуточки, его все еще раздражала это надменное выражение лица, которое хотелось стереть. Любыми методами.
- Пф, удивительно, я думал ты сбежал, поджав хвост, - полной грудью вдыхает вечерний воздух, чувствуя, как расслабляются немного нервы. Но это не значит, что кинутый вызов будет отозван, либо сам Дрейвен пойдет на попятную. Нет. - У меня есть ключ, достанем байки. Пять кругов и достаточно. Посмотрим, насколько ты охуенный ездок.
Дальше они идут к треку, Кейн пытается открыть гараж, а этот индюк продолжает что-то зудеть. Раздражает, но не настолько сильный, чтобы гонщик помимо закатанных глаз начал что-то отвечать. Ровно до момента, пока с губ, которые хотелось оторвать, поджарить и отдать папуасам, не сорвались слова, за которые Кейн действительно хотел убивать.
Реакция молниеносная, без лишних размышлений - инстинкт истребления всех тех, кто хоть раз ставил двух Дрейверов в сравнение. Тем более, если этим кем-то был...Тернер. Пальцами крепкими, цепкими он обхватил шею противника, чтобы впечатать его в металлическую дверь гаража со всей силы, а затем припечатать собственным телом. Вдавливая всем весом, желая раздавить, а второй рукой выворачивая руку.
- Как же ты заебал меня. Ты и твой гнилой рот. - Не нужно быть громким, чтобы звучать угрожающе. Шепота на ухо вполне хватает, чтобы каждое слово чеканилось и звучало достаточно устрашающе. - Я хочу, чтобы ты ублюдок рыдал в собственной крови за всю ту гниль, что сделал.
Бац. Оттягивает Оскара, чтобы еще раз впечатать его со всей дури в металл. И плевать, что смотрят по камерам. Они заплатят потом, чтобы все было стерто. Плевать. Он разберется со всеми проблемами потом. Сначала нужно, что Оскар Тернер стоял на коленях и молил о прощении. Нет, чтобы исчез, как исчез уже однажды.
Все исчезают в какой-то момент. Людям свойственно это делать, когда им скучно, когда все, что их окружает, уже не приносит прежнего, острого, извращенного удовольствия. Люди эгоистичны. Люди - чертовы твари, привыкшие брать все, до чего могут дотянуться, оставляя после себя лишь выжженное поле и чужие разбитые надежды. И Оскар был королем этого блядского парада эгоизма. Он сбегал, растворялся, швырялся словами, ломал чужие жизни ради секундной эйфории, а теперь стоял здесь, впечатанный в холодное железо, и смел открывать свой гнилой рот. Кейн не позволит. Нет.
Стоп. Хватит.
Заткнись.
Щелк. Щелк. В голове пустота и щелканье, действия последующие необдуманные, возможно, глупые и он пожалеет о них завтра. Возможно, ему нужно было послушать менеджера и отпустить все на самотек, либо оформить жалобу, как хотелось ранее. Все бы было лучше, чем раз за разом пытаться причинить боль человеку, который, казалось, лишь был ей рад. Пальцы сводило судорогой от напряжения, вывернутая рука Тернера наверняка уже горела адской болью, но Кейну было мало. Ему хотелось вытрясти из этого павлина всю его напыщенную спесь. Найти на дне душонки этого павлина хоть что-то.
Хватая за плечо, Кейн развернул Тернера к себе лицо, пытаясь найти в этом избитом лице хоть какое-то раскаяние, хоть что-то человеческое, что отрезвит и успокоит гнев, бурлящий внутри него. Но нет. Блять. Нет там нихуя и быть не может. Тот мазохист будто специально всех поддевает и ждет, когда его убьют. А может... Ладонью широкой Кейн обхватил шею Оскара, сдавливая и поднимая вверх. Придушит? Посадят, но он следит за мимикой на лице противника, чтобы в какую-то секунду отпустить и впиться в разбитые от удара губы.
Блять. Нужно было писать жалобу. Нужно было уехать в отель, пойти праздновать день рождения Кейси или запереть в номере. Сделать хоть что-то, что делают нормальные и адекватные люди, когда им наносят оскорбление. Но разве Кейн Дрейвен был нормальным? И прямо сейчас, вжимаясь в чужие разбитые губы, он чувствовал, как остатки его контроля рассыпаются трухой, оседая где-то у ног.
Вкус железа, чужой рваный выдох прямо в рот и пульсация, что не покидала его с момента той вечеринки. Это не нежность, не чувства. Даже эти касания - продолжение драки, только еще более извращенный, грязный вариант заткнуть этот невыносимый рот. Кейн кусал, давил, забирал все так, словно пытался выпить из Тернера всю его спесь вместе с кислородом. Пальцы продолжали лежать на чужой шее, не разжимаясь, фиксируя Оскара у стены и продолжая сдавливать, не давали мужчине ни единого шанса на маневр. Это не трек. Это не его идиотские стратегии на жизнь и смерть.
Мозг плавился от осознания того, насколько это сильный, непоправимый провал. Завтра будет ад и он пожалеет. Завтра менеджер сожрет его живьем, а голова точно будет трещать. А пока...в полумраке ночного трека, Кейн продолжал выпивать вдохи и выдохи Оскара и чувствовать, как ярость перерастает в иное ощущение. В глухую, собственническую потребность запереть этого ублюдка там, где никто не увидит их позора. Где некому будет смотреть их шоу.
Мысль выстреливает в череп слишком вовремя. Не разжимая пальцев на чужой шее, Кейн с силой толкает Тернера в сторону, заставляя того подчиниться траектории.
Шаг, другой, почти вслепую, не разрывая грязного, соленого от крови поцелуя. Дрейвен прет напролом, как таран, волоча соперника за собой к своему трейлеру, стоящему неподалеку от трека. Оскар может хрипеть, спотыкаться, пытаться удержать равновесие, но Кейну плевать. Если бы тот жаловался, он не слышал, не слушал. Он буквально вжимал в узкую дверь, свободной рукой дергая ручку вниз.
Ступенька. Толчок в грудь. Дверь за спиной Оскара захлопывается, отрезая их от камер, трека и остатков здравого смысла. Кейн наконец отрывается от чужих искусанных губ, но лишь для того, чтобы нависнуть сверху, перекрывая Тернеру путь к выходу.
- Ну что, победитель, - Кейн хрипит, и его пальцы снова находят чужое горло, вжимая Оскара в стену. - Шоу закончилось. Теперь поиграем по моим правилам.
Нахер все. Дрейвену не нужно было его согласие. Ему нужно было содрать с него эту напыщенную, глянцевую оболочку. Свободная рука Кейна мертвой хваткой вцепляется в ремень джинс, буквально выдирая, ломая, снося преграды. Он безжалостен к ткани, когда пальцами не может расстегнуть пуговицу, поэтому коротким, резким движением вырывает ее к чертям. Та одиноко падает в абсолютной, давящей тишине трейлера. Кейн действует грязно, он сам бы никогда так не поступил с человек, с которым бы занимался сексом. Но сейчас Оскар не был любовником. Оскар - трофей охотника, а охотник разделывает тушу своей добычи.
Пальцы Кейна грубо впиваются в обнаженную, горячую кожу ключицы, фиксируя, вминая Оскара в стену еще жестче, до тупого стука о перегородку трейлера, пока вторая рука тянется к плоти, подчиняя себе чужое тело.
- Еще что-то хочешь сказать, Тернер?

Провокации Оскара - лай псины на своей территории за забором. Ты ступи ногой за ограждение и она заткнется. Может, конечно, кинуться, прикусить, как сделал это Тернер, но в большей степени псина остается существом наполненным эмоциями, страхами, эмпатией. И сколько бы этот отморозок не пел, что он похуист и прочие эпитеты, но в конечном итоге в глазах мелькает что-то. Что-то, что окончательно тушит ярость Кейна превращая в холодное, методичное действие.
Слова про Кейси не отзываются в нем совсем, от слова "никак", падая камушком мелким в бездну. Падая. Падая. Падая. Падая бесконечно, без эха. Кейси действительно скучная, Кейси требует невозможного, Кейси... Сегодня, когда адреналин в ушах визжит звуком трущихся об асфальт покрышек, когда они уже сорвали с себя половину одежду, возбуждены до предела и вымазаны в кровь, разве есть что-то, что еще можно потерять?
Кейн внимательным взглядом следил за языком соперника, слизывающим кровь с собственных губ, затем перевел взгляд на собственное плечо вымазанное кровью, чтобы затем самому расплыться в дикой, полной удовольствия улыбке. Он думал, что теперь... вот теперь Дрейвен отступит? Нет. Кейн признает, что при свете все лучше видно: синяки по темной коже, алая кровь размазанная по белой рубашке и лицу, татуировки окружающие бедра. Он видит насколько завелся Тернер и подманивает его, берет на понт. Кейн склоняет голову набок, как та собака, но отступает на несколько шагов назад, все еще рассматривая в мельчайших деталях тело Оскара, будто пытался запомнить. И он запомнит, в мельчайших подробностях, в самых мелких деталях, во всех эмоциональных красках.
- Я тебя не потяну, говоришь, - тело расслабленно, плечи опущены, улыбка безумная, а действия плавные. Мужчина развернулся спиной к сопернику лишь для того, чтобы открыть шкафчик и достать коробку. - Посмотрим, как ты потом приползешь ко мне.
Хватит смотреть. Хватит смаковать эту фальшивую дистанцию. Коробка с глухим стуком опускается на столешницу, и Кейн разворачивается, мгновенно преодолевая то расстояние, которое сам создал. Расслабленность стала обманчивой, в нем бьется, живет чистый инстинкт. Рука тяжелая цепляется за белый ворот окровавленной белой рубашки, ткань жалобно просит пощадить, трещит, натягивается до предела, когда Дрейвен с силой дергает Тернера на себя, заставляя столкнуться грудь к груди. Никакого пространства. Никакого воздуха. Только дикий, собственнический порыв, Кейн снова впивается в разбитые, солоноватые от крови губы. Сминая, клеймя жестко, фиксируя то ли победу, то ли подчинение. Он выворачивал чужую спесь наизнанку, не давая Оскару шанса перехватить власть. Не теперь. Не снова. Может потом. А пока... Он выпивал все, что давал Тернер и требовал больше.
Не давая опомниться и сделать полноценный вдох, Кейн разрывает контакт и резко разворачивает Оскара спиной к себе, снимая с него рубашку, но не отбрасывая ее в сторону. Жестким толчком в лопатки вынуждает соперника лететь вперед, послушно подчиняться грубой силе. Глухой удар тела о мебель, Оскар падает животом на ровную поверхность стола, раскидав по округе какие-то мелочи, что стояли там.
Лишнее.
Кейн тут же наваливается сзади, накрывая его своим телом, намертво прижимая к столешнице и лишая малейшей возможности подняться. Пальцы Дрейвена до боли впиваются в чужое бедро, прямо поверх татуировок, фиксируя добычу. В темноте трейлера его хриплое дыхание у самого уха Оскара звучит угрожающе, скорее даже приговором.
- А почему сейчас замолчал? Где же твой бархатный голосок, а, Тернер?
Рука тянется к коробке, доставая из нее защиту и смазку. Он, конечно, животное, как сказал Оскар ранее, но какое-то уважение имеет. Действует медленно, немного растягивая момент, он хотел, чтобы Тернер хотел продолжения, изнывал, возможно, молил. Все лучше, чем его поганый рот, несущий всякую ересь. Лучше стоны, лучше крики. Лучше все, когда он, расстегнув брюки, надев защиту, воспользовавшись тягучей жидкостью на своем теле и теле Оскара, зашел в один толчок. Грубо, не жалея, чувствуя, как у самого сперло дыхание. Кейн не собирался давать времени Оскару на привычку. Это все еще драка, это все еще сражение на победу. До боли, до крови, до сорванных голосовых связок.
Кейн лишь на секунду замирает, сжав зубы до скрежета. Думарнище. До темноты в глазах. Там тиски раскаленные, сжимающие и вымещающие все мысли в голове. Дрейвен упирается ладонями в столешницу по обе стороны от головы, блокируя Оскара, вдавливая его всем весом своего тела в твердую поверхность. И делает следующий толчок. Резки, выбивающих, заставляющий остатки воздуха покинуть легкие.
Никакого ритма, никакой пощады. Кейн берет свое грязно и методично, ведь каждое движение - глухой, тяжелый удар. Стол жалобно скрипит под ними, но все это тонет в их громком, хриплом и рваном дыхании. В ритме неровном, но нарастающем Дрейвен ведет себя как хищник на охоте, забирая Тернера целиком, ломая его с каждым новым, глубоким выпадом.
Ткань искалеченной белой рубашки все еще зажата в кулаке. Она становится идеальным инструментом для усмирения. Не сбавляя темпа и напора, Кейн грубо перехватывает запястья Оскара, заламывая их за спину, и с силой в несколько тугих оборотов пеленает его руки. Ирония усмирения в окровавленном хлопке. Гонщик завязывает узел крепко, так чтобы материал грубо резал кожу. Так, чтобы лишить Тернера последней возможности упереться или оттолкнуться. Довольный кот с удовлетворением смотрит на импровизированный узел в одной своей ладони, натягивая и заставляя свою жертву выгнуться.
Попался. Абсолютно беспомощный. Абсолютно в единоличной власти.
Пальцы свободной руки жестко зарываются в мокрые от пота волосы на затылке Оскара. Никакой нежности. Дрейвен с силой тянет за пряди, заставляя его запрокинуть голову, чтобы тут же безжалостно прижать щекой и лицом к холодной поверхности стола. Возможно даже слишком грубо и не в стиле, но Кейну плевать. Он держит Оскара в этом изломанном, подчиненном положении, продолжая вбиваться в него яростными движениями.
- Тсс... лежи, сука, - Кейн цедит сквозь сжатые зубы, заставляя Тернера вновь выгнуть и даже приподняться со стола - Принимай все, раз так сильно этого хотел.

Подстегивай. Кричи. Стони. Моли. Выгибайся. Принимай. Живи.
Кейн спорит сам собой внутри. Там есть мальчик, верующий в постулаты честной жизни. Он все еще огромными глазами ищет отца на трибунах, либо в гостиной на диване, когда приходило его расписание забирать к себе. Верит, что разрушенная семья, измена, чревоугодие, зависть - зло. Его учат жить по правилам и быть тем мальчиком, который стремиться к победе, потому что это спорт, а не потому что жажда уткнуть всех за пояс.
Мальчику врезает с ноги парень лет четырнадцати. У него нос искривлен и, кажется, не хватает нескольких зубов. Парень с презрением смотрит на мальчишку и бьет со всей дури много раз. Он хочет заткнуть эту совесть, разбудить эгоизм, заткнуть боль предательства хоть немного, чтобы в голове хоть на минуту стало тише. Если мальчик плачет от ужаса, то парню плевать, кем стал Кейн. Где-то жестоким, где-то моральным уродом. Плевать. Потому что они оба привели его к тому, каким он стал.
Псих. Эгоист. Лицемер. Любое вставь и подойдет.
Потому что Кейн действительно наслаждался, получал удовольствие от боли Оскара, получал наслаждение от каждого проникновения. Глубже, уже, горячее. Нужно. И он брал. Ухмылялся на фразы Тернера и продолжал вбиваться. Чувствовал, как тот принимает его и проводил языком про сухим губам.
- А кто тебе сказал, что ты имеешь право кончать?
Кейн чувствует, как дрожит тело Оскара, чувствует содрогнувшиеся мышцы, практически заставившие его самого прыгнуть через грань, но он сдержался. Чтобы тянуть, чтобы не дать тому выиграть хоть где-то еще. За волосы, зарывшись, тянет вновь на себя, заставляя выгнуться, спиной коснуться груди. Не дать возможность отдохнуть либо до концы окунуться в расслабление.
- Рано.
Поворот головы, чтобы впиться в губы и выпивать раз за разом все. Толчок. Резкий выпад. Он стонет в губы Оскара громко, чувствуя, как и его тело сотрясает дрожь. Удовольствие накрывает Кейна не мягкой волной, а сокрушительным взрывом, похожим на аварию на полной скорости, когда предсказать последствия уже невозможно. Это чистый, концентрированный кайф, смешанный с животным эгоизмом и сладким, извращенным привкусом абсолютной власти. Мышцы на шее натягиваются до предела, перед глазами окончательно наступает темнота, пока он делает последние, самые глубокие, беспощадные толчки, выбивая из Тернера все остатки его напыщенной спеси. Дрейвен кончает с хриплым, животным рыком прямо в чужие губы, содрогаясь всем телом, вжимаясь в Оскара неистово, словно пытался оставить, выжечь имя собственное на теле. Сердце колотится где-то в горле, оглушая, стирая из реальности все звуки, кроме их общего, безумного хрипа.
Секунда. Другая. Туман в голове начинает медленно рассеиваться, оставляя после себя лишь выжженное поле и липкое, ледяное похмелье.
Кейн отстраняется резко, словно его обожгло чужим теплом. На секунду в нем снова просыпается тот шестилетний мальчуган, который брезгливо смотрит на содеянное. Не глядя на Оскара, Кейн тяжело дышит, приводя в порядок одежду. Взгляд падает на связанные за спиной Тернера руки. Грязно, жестко.
Одним резким, нетерпеливым движением Дрейвен дергает окровавленную ткань рубашки, распутывая узлы на запястьях Оскара и безжалостно швыряя тряпку куда-то под ноги. Руки свободны, но помогать ему подняться Кейн не собирается.
Развернувшись, он тяжелыми шагами, со слегка пьяной походкой направился на небольшую кухню. Отрешенный, спокойный, но полный решимости.
В абсолютной тишине все бытовые звуки стали громче. Щелчок шкафчика. Металлический щелчок крана. Дрейвен достает два стеклянных стакана и наполняет их ледяной водой. Руки слегка подрагивают, когда он делает несколько жадных глотков из своего стакана, чувствуя, как холод обжигает горло, немного смывая вкус чужой крови.
Вернувшись назад, Кейн даже не смотрит на то, в каком положении сейчас находится Тернер. Он просто с глухим, коротким стуком ставит второй стакан на край столешницы перед Оскаром. Чтобы затем начать копаться в очередной шкафчике и выудить оттуда ту самую кроличью лапку, что купил в начале неделе, узнав о возвращении этого урода.
Да, та сама стремная, облезшая, но зато не из сувенирной лавки, а из эзотерического магазинчика. Расстарался ведь.
- Держи. Подарок на возвращение в спорт. Кто-то говорил, что ты едешь на Мен. Пусть будет тебе плюс жизнь. - С лицом, которое не выражало абсолютно ничего, Кейн положил подарок рядом со стаканом, а сам проплыл в сторону кровати в дальней части трейлера. Не оборачиваясь, не обсуждая, просто кинул Тернара один на один с остатками мыслей. Пока сам раздевшись полностью на рухнул на кровать прямо лицом в матрас.
- Ты идешь или как? - Приподнявшись на руках, Дрейвен окинул Оскара недовольным взглядом. - Ты там ныл, что я не потяну тебя, а сам в итоге кончаешь от малейшей стимуляции. Слабенько, Тернер, слабенько. Я думал у тебя есть нечто большее, чем то, что ты показал.

- Господи, знал бы, что ты после этого будешь молчать, то выебал бы раньше. Честное слово, - Кейн смеется, Кейн по просьбе тихой, странной, услышанной столь незнакомым голосом обнимает мягко, будто всем телом пытается обволакивать тело Оскара. Он не знает почему внезапно вся их "драка" стала какой-то особенной, нужной. И эти объятья в кровати после той жестокости в коридоре трейлера кажется само собой разумеющимися. Но мужчина обещает себе подумать об этом позже. Позже, когда восстановит силы. Позже, когда алкоголь в крови обоих испариться и головы будут достаточно чистыми, чтобы все обсудить... Только во что обсуждать? Кейн хмурится. Он перевел взгляд на заснувшего в объятьях Тернера и практически взмолился. Невинный, расслабленный. Чистый ангел, можно подумать, если не знаешь, какой на самом деле он мудак.
Дрейвен тихо, крадучись выползает из объятий Тернера, чтобы тихонько пробраться к штанам, а там взять телефон. Он просматривает сообщения мельком, пытаясь найти то, что ему так надо. Аха. Вот ты где. И сотня злобных сообщений, где клянутся в отказе работать с ним. Усмешка, он печатает очередные свои извинение и небольшую просьбу. Человек на той стороне ворчит в сообщениях, Кейн продолжает просить. Лишь на мгновение он отрывается от экрана, чтобы взглянуть на мирно спящего Тернера в кровати.
- И спит же как сурок...
Приходит последнее сообщение о том, что дело сделано и все камеры, запечатлевшие "драку" Тернера и Дрейвена, внезапно в ту ночь поймали обновление. Долгое, медленное обновление с невозможностью сохранить данные.
Дело сделано и теперь в полном спокойствии захотелось спать. Но гонщик медлит, он кружит вокруг кровати, будто тот хищник над жертвой, все раздумывая о том, что делать дальше. Но нет, нет, нет. Тут думать даже нечего. Одноразовая акция, которую оба забудут и в конечном итоге...Это же Тернер. Для него подобный вечер один из тысячи, поэтому в конечном итоге, завтра, они вновь станут соперниками на треке, которыми были все эти годы.
Можно спокойно спать, нырять в теплые объятья, накрываясь легкими простынями. Он будет верить, что завтра тот призрак исчезнет, забрав в собой воспоминания, ощущения и рваную одежду.

Сон не отпускает его сразу, он борется за него, чуть хмурясь и ворча. Просыпаться от того, что тебя безнаказанно берут в оборот - непривычное ощущение для Дрейвена. Но тепло, внезапно накрывшее его бедра, оказывается слишком приятным, чтобы списать это на остатки алкогольного бреда. Кейн с трудом разлепляет веки, сквозь пелену сонного тумана фиксируя силуэт Оскара, который уже вовсю хозяйничает сверху. Этот ублюдок не сбежал. Хуже. Он решил, что может диктовать свои правила в чужой постели.
Когда Тернер наклоняется, впиваясь в его искусанные губы жадным поцелуем, Дрейвен окончательно просыпается. Вспышка адреналина мгновенно выжигает остатки сна. Оскар двигается уверенно, жестко, царапая плечи ногтями, и от этой сумасшедшей, утренней наглости у Кейна внутри все переворачивается.
Одноразовая акция, ха?
Кейн перехватывает инициативу в ту же секунду, когда Оскар издает еще один сорванный стон. Сонная вялость слетает, уступая место чистому, голодному инстинкту. Тяжелые ладони Дрейвена поднимаются вверх, намертво впиваясь в бедра Тернера, фиксируя его, подчиняя себе его движения. Кейн резко, мощно подается навстречу, выгибая поясницу, и дает возможность прочувствовать глубину толчка.
Он принимает этот бой, эту утреннюю провокацию, превращая ее в очередное разгромное соревнование. Больше никакой мягкости и ночных объятий. Они вернулись в жесткий, рваный ритм. Гонщик грубо вжимает пальцы в смуглую кожу чужих бедер, оставляя свежие отметины поверх татуировок, и толкается вверх, чтобы затем, придерживая, подняться и свободной рукой провести по длине возбуждения Оскара. Он смотрит прямо в эти жадные, шальные глаза напротив, считывая каждую эмоцию, и дико, хищно улыбается припухшими губами. Он наслаждается не меньше его. Он вкушает, ласкает и двигается. До предела, до пика, до будоражащей волны по спине.
От удовольствия в голове у Кейна окончательно ломаются последние предохранители. Оскар сверху - хождение по лезвию, это вызов, который Дрейвен просто не имеет права проиграть. Он вжимается бедрами вверх, заставляя Тернера выгибаться, ловить ртом воздух и до боли вонзать ногти в его многострадальные плечи. Грязно, мокро, горячо. Каждое движение - их борьба на треке на полной скорости. Стон и волна удовлетворения - обгон на повороте.
Когда Оскар закидывает голову в очередном пике безумия от очередного глубокого движения, Кейн ведет рукой по прикроватной тумбочке. Пальцы натыкаются на корпус телефона и хватают его.
Дрейвен перехватывает аппарат, врубает камеру и поднимает руку вверх, наводя объектив прямо на них. Ему плевать на ракурс, на свет. В кадр ловится все самое грязное, сокровенное, подлинное и прекрасное: растрепанные волосы Оскара, капли пота, блестящие на его смуглой коже, искусанные в кровь губы и расфокусированный, пьяный от удовольствия взгляд. Кейн делает несколько быстрых снимков подряд, фиксируя этот триумф, эту потрясающую и редкую уязвимость Тернера, которую тот уже никогда не сможет отрицать.
Кейн швыряет телефон обратно на матрас и расплывается в дикой, хищной улыбке, обнажая зубы.
- На память, -  приподнимаясь вновь, хрипит он прямо в припухшие губы Тернера, тут же перехватывая его за ягодицы и вновь вынуждает того опуститься до самого основания.  Насмешка тут же тонет в нарастающей, удушающей волне. Кейн больше не сдерживает себя, не пытается растягивать или играть. Он играючи, мягко, хочет довести их до финала. Двигаясь быстрее, лаская Тернера. Доводя, наслаждаясь, теряя весь кислород и вдыхая лишь стоны, будто это и был воздух.
- Оскар, - то ли всхлип, то ли стон. Дрейвен делает последнее мощное движение, намертво фиксируя бедра своими пальцами, и с протяжным, хриплым рыком, сотрясается всем телом от первой до последней капли. Оглушительный, выжигающий оргазм уносит его из реальности на добрые полминуты, оставляя лишь бешеный стук двух сердец.
Когда судорога наконец отпускает мышцы, Кейн обессиленный падает, утягивая Оскара за собой и утыкаясь лицом в изгиб шеи Оскара, тяжело, рвано дыша в его влажную кожу. Все. Точка. Вокруг вновь ватная тишина, нарушаемая лишь их хриплым, сбивчивым дыханием.
- Я думал, что ты сбежишь раньше, чем солнце встанет.

Кап.
Кейн стоит в душевой, оперевшись руками о плитку и выгнувшись.
Кап.
Глаза закрыты плотно, до бегающих перед глазами ярких точек.
Кап.
Губы сомкнуты плотно, зубы скрипят с неприятным звуком до протирания эмали.
Кап.
Он ревет подбитым зверем, ударяя кулаком по стене и чувствуя, как кожа рвется на костяшках.
Кап.
Боги, дайте сил не убить эту суку, которая лезет сейчас в душ вместе с ним. Боги, дайте терпения не сорваться еще раз, опускаясь до низших оскорблений. Боги, он не должен стать отцом.

Кейн сидит вразвалочку на дешевом пластиковом стуле и смотрит на мельтешащих людей пустым взглядом. Он кусает внутреннюю сторону щеки до крови каждый раз, когда имя, которое нельзя было называть, проносилось по комнате с некоторым благоговением и ропотом. Люди ждали его, даже если он опаздывал. Теперь ждали и готовы были говно слизывать с подошвы, лишь бы только рожа засветилась в рекламном ролике соревнований. Лицемерные, мелкие, слабые. Еще в прошлом месяце они смотрели на него с презрением, а сегодня, сегодня, когда он выжил, когда заполучил свое топ - 5. Теперь имя некогда произносимое шепотом  громко кричалось везде.
- Кейси звонит, - менеджер уже не подает телефон, а только констатирует факт. Кейн морщится и головой отрицательно машет - даже говорить ничего не надо, потому что Антонио впервые за долгие годы был на стороне Дрейвена. Он был во время той ссоры, когда Кейс в своей наглой манере девочки-припевочки требовала, чтобы Кейн сворачивал свое участие в гонках, сделал ей наконец-то приглашение и они укатили в какую-то далекую поебень в стиле Арканзаса.
Бесило. Раздражало. Возмущало. До разодранной кожи на предплечьи, до сорванного голоса, который теперь хрипел. Они ругались всю ночь, бросая посуду на пол с рамками фотографий. И только Антонио смог закончить их крик, уведя Дрейвена в номер отеля.
Вспомнив прошлую ночь, в которую он, естественно, нихрена не выспался, гонщик раздосадовано вздыхает. Быстрым движением достает бутылку воды из-под стула и жадно пьет, будто не вода это вовсе, а алкоголь либо жидкость, помогающая стереть воспоминания.
Потому что он не собирался заканчивать гонки. Он не собирался жениться. Даже отношения с Кейси это было скорее привычка, удобство, хорошая статья в каком-то журнале, где можно было заработать баллы за праведность.
Вновь где-то раздается имя этого оболтуса. Вновь Кейн недовольно кривится, но уже от совсем других воспоминаний.
— Насколько быстро заскучаешь?
Тогда Дрейвен не ответил, лишь смотрел за тем, как ловко у него умыкают байку, а затем, в манере абсолютно не свойственной Оскару, получает свою долю прощаний. Даже каких-то нежных, легких. Таких, что ему бы сорваться с места даже голым, догнать Тернера и вновь утащить в трейлер на весь день. Но он лежал, смотрел в потолок, отпускал веревку, что связывала их последние часы, давая тому делать то, что он хочет.
Хочешь сдохнуть, Тернер? Убейся. Хочешь пустить пулю в висок? Я заряжу револьвер.
В тот момент Кейн не знал, что делать дальше и не видел в их отношениях никаких изменений. Они все равно главные соперники на треке, яростные враги в перепалках. Да, было хорошо, он признает, но... Давайте будем откровенными, это пустое.
Настолько пустое, что Дрейвен весь Мен на иголках следит за трансляцией. В текстовой трансляции, на видео. Он грыз чурос, макал в острый соус, хотя его ненавидел, и следил, не отрываясь, словно если моргнет, то Оскар разобьется.
Пустое, правда?
- Все, парни. Бегом фотографироваться.
Команда срывается с места, и Кейн поднимается следом, на автопилоте заталкивая пустую бутылку под стул. Он двигается тяжело, все тело ноет, каждая клеточка тела прямо таки орет, что он не выспался. Дрейвен не смотрел в сторону Оскара. Ни единого раза, пока они подходили к импровизированной фотозоне. Никаких поблажек, никакого лишнего повода для этого павлина снова нацепить свою дурацкую победную ухмылку. Хватит с него. Насмотрелся.
Дрейвен доходит до размеченной зоны, делает последний шаг на мягкий матовый холст и наконец поднимает голову, чтобы занять свою позицию.
Взгляд мгновенно цепляется за яркий рисунок на шее Оскара. И Кейн замерзает, цепенеет, даже дышать забывает.
Он планировал увидеть синяки, планировал наткнуться на искусанные губы или высокомерный прищур. На что угодно, к чему все привыкли лицезреть на теле этого идиота. Но вместо этого глаза цепляются за левую сторону шеи. Там, где еще недавно была чистая, смуглая кожа, под которой Кейн губами считал бешеный пульс, теперь чернела свежая, яркая татуировка. Ласточка. От рисунка еще отчетливо веяло глянцевым блеском заживляющей мази, кожа вокруг чуть припухла и покраснела, доказывая, что Оскар сделал ее недавно.
Кейн сбит с толку. Кейн чувствует, как какая-то непонятная ярость начинает смещать усталость и заполнять все собой. Мысли путаются, превращаясь в кашу. Он застывает посреди площадки изваянием, чтобы глупо, во все глаза рассматривать эту чертову птицу. В голове набатом стучит только одно: зачем?
- Мистер Дрейвен? Пожалуйста, сделайте полшага вправо, - робкий голосок раздается откуда-то сбоку.
Юная, миниатюрная ассистентка фотографа осторожно касается его локтя, направляя под софиты. Это короткое, чужое прикосновение срабатывает нужным триггером - Кейн резко моргает, возвращаясь в реальность, и внутри него тут же, с треском и гулом, прорывает плотину.
Его затопило глухой, бешеной яростью, от которой во рту снова стал отчетливо слышен солоноватый привкус крови -  зубами откусил кусок щеки с внутренней стороны. Этот ублюдок Тернер опять сделал все по-своему. Опять перевернул доску с фигурами, заставляя Кейна стоять посреди чертовой студии с открытым ртом, пока вокруг мелькают фотовспышки. Дрейвен сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном, а кулаки в карманах брюк сжимаются до хруста.
Кейн переводит ледяной, потемневший взгляд от шеи Оскара прямо в его глаза, и его губы кривятся в хищной, обещающей скорую расправу, улыбке.
- Надо же, птичку набил... Ласточка, серьезно? - Кейн тихо усмехнулся, глядя Оскару прямо в глаза. - Что, Тернер, зарисовал шею, чтобы на интервью не так заметно было, как у тебя кадык от страха ходит? Думаешь, если запрыгнул на пятую строчку, то стал птицей высокого полета? Ты как был дворовой псиной, так ей и остался. На Мэне не гонку ехал, а просто скулил от ужаса и уворачивался от столбов, молясь, чтобы не размазало по стене. Эта татуха не сделает из тебя чемпиона, Тернер. Ты просто выживший трус, который наложил в штаны на треке, а теперь рисует крылышки, чтобы казаться смелым. Мерзость.
Кейн резко отворачивается к объективу камеры, мгновенно возвращая дежурную, уверенную улыбку для кадра. Вспышка бьет по глазам, ослепляя, но Дрейвену уже плевать.
Ничего не поменялось. Пустое.

Тошнота подкатывает по горлу, он сдерживает ее с трудом, массируя виски и отнекиваясь от помощи. Ему дурно от этих вспышек, от этих запахов кожи, пота, чужого парфюма. Пот проступает по спине, но он трясет головой и продолжает улыбаться. Потому что так нужно по контракту, потому что он выгрызал эту карьеру через пот, кровь и боль и не может просто так все...отпустить? Нет. Нет. Не ради какой-то девчонки, не ради желания кого-то. Это он решит, это он должен сам захотеть.
Его чуть качнуло в танцующих водоворотах глаз, но смог удержаться, держась на почтительной дистанции от Тернера. И слова противника не такие колкие. Точнее, недостаточно колкие, чтобы Дрейвен мог переключиться от дурноты на боль, ярость или хотя бы что-то.
- Я... - Улыбка, позирование. Но слова с трудом выходят из рта, застревая костью в горле. - Я думал, что ты напишешь.
Слова тихие, едва слышные, но скорее всего Тернер услышал. Для самого Кейна слова-признания абсолютно внезапные, они пронзают разум резко, больно, вызывая большую головную боль, чем было ранее.
Кейн тихо извиняется перед фотографам и отходит в сторону, где Антонио уже протягивает новую бутылку и обессиленный Дрейвен вновь падает на стул. Его начинает трясти от бешеного, удушающего стыда и ярости на самого себя. Вода из бутылки кажется безвкусной, теплой. Она не помогает. В висках долбит так, словно туда заколачивают сваи, а перед глазами все еще висит эта чертова ласточка на шее.
Я думал, что ты напишешь.
Какой же бред! Какая дешевая, бабская слабость!
Кейн готов собственными зубами перегрызть себе горло за то, что дал Тернеру это превосходство. Выплюнул ему в лицо свою тоску, пока этот павлин красовался перед камерами, подставляя еще не до конца зажившую татуировку под вспышки.
Дрейвен сжимает кулаки в карманах брюк до такой степени, что ногти до боли врезаются в ладони, а сорванная кожа на костяшках снова начинает сдираться. Антонио над ухом что-то бубнит про тайминг и интервью, но Кейн его не слышит. В ушах стоит звенящий, плотный гул. Ему не нужны эти контракты, ему тошно от этих улыбающихся рож. Внутри него адреналин с мигренью творят свой бал, где поднимается старая, первобытная жажда. Простая, понятная, чистая.
Ему хочется подраться.
Не на треке, не на байках, а здесь и сейчас. Схватить Тернера за шиворот, вбить его идеальную, наглую физиономию в лакированный стол, разбить эту белозубую фальшивую улыбку в кровь и заставить его стонать от боли, а не от удовольствия. Почувствовать реальный, жесткий удар, который наконец-то выбьет из головы этот липкий утренний туман месячной давности.
Кейн поднимает тяжелый, налитый свинцом взгляд и смотрит через зал.
Оскар уже у фуршета. Стоит, беспечно оперевшись, пьет воду и купается в чужом восхищении. Но стоит их глазам встретиться, как Тернер издевательски приподнимает стакан, салютуя ему, а затем отправляет этот свой едва заметный, призрачный воздушный поцелуй. Прямо на глазах у толпы. Спокойно, нагло, зная, что Кейн связан контрактами и приличиями.
Внутри Дрейвена с сухим треском ломается последний предохранитель.
Дурнота и слабость исчезают, мгновенно выжженные чистой, концентрированной агрессией. Оскар опускает стакан и демонстративно отворачивается, делая вид, что потерял интерес, но Кейн слишком хорошо его знает. Тернер держит его фигуру краем глаза. Проверяет границы. Ждет, сорвется Дрейвен или нет.
- Кейн, тебе нужно вернуться на позицию через три минуты... - начинает Антонио, но гонщик резко перебивает его, поднимаясь со стула.
- Заткнись, Тони, - его голос звучит так, словно он только что вышел из затяжного боя.
Желваки на лице Кейна ходят ходуном, плечи расправляются, а взгляд намертво приклеивается к лицу Оскара у фуршетного стола. Война в трейлере была слишком личной, слишком нежной. Пришло время вернуть все в привычное русло. В русло чистой, обоюдной ненависти.
Кейн делает широкий шаг вперед, целенаправленно раздвигая собой толпу. Ему плевать на спонсоров, плевать на камеры. Если Тернер хотел поиграть с ним в кошки-мышки после месяца молчания... Что ж, он получит эту игру. Но по правилам Кейна, где проигравший обычно уползает с площадки коленями вперед.
Кейн подходит почти вплотную, грубо нарушая границы личного пространства. Из-за разницы в росте и широких плеч он буквально нависает над Оскаром, перекрывая ему обзор на остальной зал и софиты. Но вместо того чтобы начать разговор или опуститься до банального обмена колкостями, Кейн действует по-другому. Он протягивает руку и, проигнорировав легкую дрожь в пальцах, берет со стола стакан с водой. Но не пьет. Держит. Улыбается хищно. Он выжидает, чтобы сделать резкое, короткое движение кистью.
Холодная, прозрачная жидкость ровной струей выплескивается прямо на грудь Оскара. Вода мгновенно пропитывает дорогую дизайнерскую ткань, делая темнее, тяжелее. Она торопливыми каплями сбегая вниз, к ремню брюк. Мазок все же выходит не такой точный и несколько брызг долетают до подбородка Тернера и его свежей, зажившей ласточки на шее.
В комнате повисает мертвая тишина. Кто-то из пиарщиков испуганно и громко втягивает воздух, а ассистентка с фотоаппаратом застывает с поднятыми руками.
Кейн даже не моргает. Он медленно опускает пустой стакан на поверхность стола с тяжелым стуком, подается еще ближе к лицу Оскара так, что чувствует тепло его дыхания,  и кривит губы в опасном оскале.
- Ой. Прости, Тернер. Рука соскользнула, -  тихий, хриплый шепот полный ярости предназначен лишь для него одного. - Ты просто так усердно изображал из себя живого, что я испугался. Решил проверить, потечет ли краска с твоей новой птички, если тебя немного намочить.
Кейн делает паузу, лишь единожды взглянув потемневшим, безумным взглядом по мокрой коже на его груди там за пиджаком.
- Ну так что, Ласточка? Пойдем выйдем, обсудим мои обиды? - Нарочито нараспев он тянет гласные. - Или ты только перед объективами такой смелый, а без фотовспышек у тебя сразу крылышки опускаются? Нападай, Тернер. Покажи этим клоунам, за что тебе платят миллионы.

Ударь еще. Ударь звонче. Ударь так, чтобы череп заскрипел от нажима. Ударь со всей силы, чтобы в глазах молящего забегали огонечки. Ударь. Ударь же!
Удар. Голова дергается в сторону и в горле застревает ком, заставляющий кашлять. Удар. И Кейн чувствует разряд по телу, будто его ударили не кулаком, а разрядом электричества. Удар. Ему нравится. Блядь, как ему нравится, что удары такие простые и однозначные, в отличии от человеческих суждений. Удар и укус. Такое простое и логичное, что хочется от облегчения рыдать.
Он слышит рык, он слышит звериные повадки. Кейн так им рад, будто сейчас не чувствует боль и кровь на языке, металлическими нотками наилучшего сорта. Боги, он каждому удару будто подается, чтобы по нему пришлось посильнее. Может чтобы разбудило наконец от кошмара, которым зовется его жизнь? А может что его наконец вырубило и уже не очнулся.
Кейн перестает отбиваться либо пытаться ударить в ответ. Нет, он действительно обмякает, давая противнику доставить достаточное количество боли, которое только сможет выдержать. А много ли он вытерпит? Когда наступит предел?
Они злобные, они зубастые. Они рвут ткань одежды, оголяя кожу. Сдирают верхние слои кожи, чтобы проступила кровь. Они оба зверя и оба мертвы до основания. Мертвец видит мертвеца. И бесится. Потому что... Что? Он видел в тех глазах жизнь и задор, а теперь они растворились. Что хочет добиться Дрейвен своими выпадами и злостью?
Чтобы в этом говне из них двоих плавал один.
Слова Тернера летят мимо. Они пустые. Они бьются о глухую стену в голове Кейна и осыпаются бесполезным мусором. Ему плевать на лягушатник, плевать на то, сколько миллионов стоит это блядское шоу, в котором Оскар так старательно продает свой зад. Все это блядский шум. Информационный, глянцевый шум для стервятников с камерами, оставшихся там, за тяжелой дверью.
Кейна беспокоит другое. В голове сумбур, адский, там шестеренки сломанные со скрежетом вертятся, вызывая боль. Там хаос, от которого внутри все горит синим пламенем. Его бесит эта сетка вместо нормальной кофты. Бесят синяки на чужой коже. И эти полосы, эти блядские отметины, исполосовавшие спину Оскара, которые Кейн успел разглядеть сквозь полупрозрачную ткань, прежде чем мир сузился до кулаков.
Оскар орет, бьется в истерике, кусается, изливая всю скопившееся отвращения к жизни, а Дрейвен чувствует, как внутри него из этого пепла и удушающего чувства за секунду рождается новая, первобытная, чистая ярость. Она просыпается с оглушительным рыком, выжигая остатки бездействия. Ему внезапно мало просто стоять. Ему мало чужой злости.
Хватит.
Кейн резко перехватывает инициативу, двигаясь ответным движением. Тяжелым, натренированным, собранным телом, срабатывая мгновенно, он наваливается весом, перекатывается, подминает Тернера под себя, вбивая лопатками в асфальт подворотни с такой силой, что у Оскара должно перехватить дыхание. Одной рукой Дрейвен намертво фиксирует обе чужие руки над головой, наваливаясь сверху, а вторую отводит назад для сокрушительного удара.
Ему не нужен сильный замах. Ему нужна точка.
Удар приходится Оскару прямо по левой брови. Тяжелая серебряная печатка на пальце Кейна работает как кастет. С влажным, жутким треском она рассекает тонкую кожу, пробивая ее до самого мяса, до кости.
Мир замирает.
В ту же секунду из глубокой раны по лицу Тернера начинает течь густая, темная, пахнущая железом кровь. Она мгновенно заливает левый глаз, пачкает висок, смешивается со слезами бешенства на ресницах и капает на грязный асфальт. Не царапина, нет. Это глубокий, рваный шрам, который останется с Оскаром навсегда. Клеймо, которое не перекроет ни один тату-мастер, не скроет ни один самый дорогой тональный крем на интервью.
Кейн тяжело, хрипло дышит прямо в лицо Оскара, глядя сверху вниз на то, как кровь заливает кожу, стекает вниз, остается на его руках... Его собственная костяшка разбита, печатка испачкана кровью, но в потемневших, безумных глазах Дрейвена наконец-то вспыхивает дикое, торжествующее удовлетворение. Оно мурлычет, оно живет, оно заполняет собой каждую клеточку тела. Наконец, Кейн чувствует что-то еще...
- Заткнись, - Кейн выплевывает слов, злобно скалясь и наклоняясь так близко, что их носы почти соприкасаются. - Заткни свой рот, Тернер. Смотри на меня. Смотри, сука! Ну что, ожил? Чувствуешь? Теперь мы оба подыхаем. Понял?!
Гонщик сильнее вдавливает чужие запястья в землю, игнорируя то, как порвалась и без того ничего не прикрывающая полупрозрачная сетка Оскара. Он бешено всматривается в его правый, еще не залитый кровью глаз, пытаясь отыскать там хоть каплю того задора, который они оба оставили в том трейлере.

Они больные на всю голову. Утопленные в собственном ничтожестве и ненависти к себе по самую макушку. Они раненые звери, что рвут любого, кто подойдет, потому что саднит, потому что кровоточит, потому что больно и хочется скулить, но знаешь, если подашь голос - труп.
Нет, Оскар пиздит, что он мертв. Пиздит, сам верит, да разгоняет легенду о танце со Смертью, будто кто-то будет в это верить. Человек, который мертв, который действительно не желает видеть завтрашнего дня... Он не такой. Нет, Тернер, ты живой. Раненный, полуживой, но живой. Ты можешь врать с пеной у рта, драть до обломанных ногтей по кирпичной стене, построенной самим вокруг себя, но ты, Оскар Тернер, более живой, чем многие люди.
Головой Кейн ударяется об асфальт, на котором мгновение назад лежал уложенный на лопатки Тернер. В неожиданном маневре, не успев сгруппироваться, стук раздается искрами в глазах. И он громко стонет и морщиться, желая скинуть засранца с себя, но огоньки и удар в пах вышивают прямо таки дух из тела.
Боль приятна. Боль дает заряд. Боль - источник понимания, что они хотя бы так могут нормально поговорить без выдуманных личин и масок. Удары не дают думать, агрессия срывает последние печати. Исключительная правда и боль, где есть кровь, слюна, слезы, разорванные ткани и... потеря возможности дышать. Кейн даже не тянется к рукам Оскара, давая тому то, что он хотел сделать. Хотелось даже с улыбкой подстегнуть.
Ну давай, Тернер, жми. Чего же ты ждешь и выжидаешь? Ты же сказал, что занято, а сам посылаешь туда.
- Срал я на твое мнение, Тернер. Оно все равно и цента не стоит, - вставая, Дрейвен сплевывает подкатившую смесь крови и слюны на асфальт, желая освободить рот для большего потока слов. Но они застревают в горле, застревают костями, вызывая боль.
Боль в паху все еще отзывается тупой, тянущей болью внизу живота, а затылок горит огнем после встречи с асфальтом, но Кейн упорно заставляет себя выпрямиться. Шаг. Еще шаг. Его шатает, как после тяжелого столкновения на треке, одежда превратилась в изувеченные грязные тряпки, сквозь которые видна покрасневшая, исцарапанная кожа.
Он подходит к стене, у которой сполз Тернер. Оскар выглядит жутко. Весь бледный, напряженный, прижимающий бордовый пиджак к лицу, из-под которого все равно хлещет кровь, заливая шею и ту самую блядскую ласточку. Его правый глаз следит за каждым движением Дрейвена. Оскар ждет нового удара. Он жаждет его.
Но Кейн не бьет кулаком. Вместо этого он опускается на одно колено прямо перед Оскаром, сокращая расстояние, и протягивает руку. Его пальцы, перепачканные в их общей крови, грубо, но намертво хватают Тернера за подбородок, вынуждая поднять голову и посмотреть прямо в глаза.
- Не сметь думать, что ты сдох? Подстилка смерти? - голос хрипит, но в нем слышится лед и уверенность в каждом слове.  - Завали ебало, Тернер. Хватит кормить меня этим дерьмом. Человек, который хочет сдохнуть, не влетает коленом в пах, когда его прижимают к земле. Человек, который хочет сдохнуть, не цепляется за чужую шею так, словно это его единственный блядский шанс не сорваться со скалы.
Дрейвен сильнее сжимает пальцы на челюсти, не давая возможности отвернуться. Кровь противника из рассеченной брови капает Кейну прямо на запястье, а затем мелкими каплями вниз.
- Ты испугался, Оскар. Ты до усрачки испугался, когда я обмяк под твоими ударами, - Дрейвен кривит губы в жестком оскале, злобно смотря в один единственный глаз. - Ты можешь сколько угодно орать, что ты мертв, можешь красить губы и крутить задницей перед репортерами за свои миллионы, но мы оба знаем правду. Ты живой. Раненый, полудохлый, с переломанным хребтом, но сука живой. И тебе страшно остаться здесь одному.
Кейн резко отпускает его подбородок, грубо отталкивая и оставляя на коже Оскара отпечатки своих пальцев. Он поднимается во весь рост, тяжело дыша, и смотрит на Тернера сверху вниз.
- Хочешь сдохнуть? Сделаешь это после меня, гондон, -  Дрейвен шипит, вытирая тыльной стороной ладони лицо от смеси слюны, пота и чужой крови. - Зализывай свои раны. И готовься к следующему треку. Потому что если ты решишь слить гонку или умереть на повороте... я лично вытащу тебя из ада и убью еще раз.
Адреналин, заставлявший кровь бурлить в венах, начинает стремительно исчезать. Вместе с ним уходит спасительное онемение, возвращая Кейну всю полноту ощущений. Разбитые в хлам костяшки саднят, рассеченная губа распухла, а левый бок, куда пришелся один из самых точных ударов Оскара, отзывается резкой болью при каждом глубоком вдохе. Но Дрейвен даже не морщится. Это хорошая боль. Чистая. Нужная.
Он смотрит на Тернера. Тот все еще сидит на асфальте, согнувшись, похожий на сломанную, окровавленную куклу, которую только что швырнули в угол. Но в его правом глазу, пустом и светлом, Кейн наконец-то видит то, что искал. Не маску. Не глянцевый панцырь. А ту самую первобытную, злую искру жизни.
Взгляд Кейна перемещается выше, туда, где из раны на брови Тернера продолжает течь кровь, пропитывая ткань пиджака. Кровь все равно сочится сквозь пальцы Оскара, заливая ресницы, щеку, шею, нижу по груди. Рана слишком глубокая. Сама не затянется.
Кейн криво усмехается, сплевывая остатки металлического привкуса на землю, и хмурится.
- Твою бровь надо шить, Тернер. Прямо сейчас. Вставай, шлюха миллионная. Живо. - наступая на горло собственной гордости, выдыхая со свистом сквозь разбитые губы, Дрейвен протягивает раскрытую ладонь Оскару. - Не заставляй меня силой тебя тащить. У меня бок от твоих брыканий ни хера не железный.

Не нужно было ждать, что Оскар внезапно станет адекватным человеком, который начнет принимать помощь тогда, когда это требуется, или перестанет внезапно строить из себя диву. Да ладно! Это же Оскар Тернер - дива мотоспорта и главная драма квин в городе. Зная его характер, зная, как любят с ним пилить стремные видео с сердечками и прочим бредом... Разве можно было ждать, что он поступит по другому?
Глупец ты, Дрейвен, что считаешь его человеком. Он же сам говорил и сравнивал себя со зверем. Раненным, диким, подбитым зверем, скалящимся на любого, кто подойдет без разрешения. И поданная рука будет воспринята насмешкой, и твое стояние в приемном покое скорее похоже на вторжение в личную жизнь.
Кейн беспокойно осматривается, пытаясь различить в бегающих сотрудниках медицины врача, выхватить и попросить побыстрее оказать помощь. Потому что чувствует вину? Либо действительно хочет помочь? Ответа нет, мужчина продолжает беспокойно раскачиваться от пятки на носок и обратно, даже не смотря на Оскара. Лишь пальцами крутит до хруста суставов и продолжает от чего-то нервничать.
- Я... - Кейн мнется на месте, не знает, какие слова правильно подобрать. Он чувствует неловкость, нервозность, некоторую вину, что удар пришелся так метко и глубоко. - Знаешь, ты оставайся тут, а я пойду на ресепшен, узнаю, как ускорить процесс. Не хотелось бы потом увидеть странные домыслы от папарацци.
Гонщик даже не ждет ответа, срывается с места и мчит немного походкой пингвина сквозь потоки людей к юной медсестре, отвечающей за регистрацию и распределение пациентов. Она улыбается дежурно, вымученно, хотя в глазах безмерная вселенская усталость, даже Дрейвену хочется отправить ее домой и самому сесть за стойку. Девушка спрашивает, чем может помочь, а Кейн немного даже опешивает на секунду, прежде чем перевоплотиться в обаяшку.
- Знаете, я даже не знаю, как толком описать всю ситуацию, но моему другу, ранее зарегистрированному Оскару Тернеру, очень нужна vip-палата. Он гонщик и шумиха не приветствуется. Я оплачу его счета.
Усталый взгляд, она переводит взгляд на Оскара сквозь толпу, а затем улыбается лучезарной улыбкой, будто бы в нее только что вкололи дозу энергии и доброжелательности.
- Мы им займемся, а вы заполните форму.
- Класс. Спасибо. - Легко и просто в несколько строк. Он мог сделать это по приходу, но знатно оторопел от происходящего.
Форма заполнена, он окидывает взглядом зал, но Оскара уже не видит. Скорее всего уже увели, а пробираться с многочисленными объяснениями, кто он и что он не хотелось. Потому что они даже не друзья, они коллеги, соперники... враги? Кейн -  причина ранения и лишнее присутствие. Мужчина перекладывает форму к компьютеру медсестры, а затем вызывает Антонио, заваливший телефон грозными сообщениями о штрафах, которыми угрожает спонсор.
Волшебно.
Пора умывать руки.

Кейну не нужно знать о самочувствии Тернера, потому что, даже не спрашивая, новости все равно долетят до его ушей. Через Антонио, других гонщиков, многочисленных новостей от визжащих фанаток. Он ловил себя порой на мысли написать, спросить. Ловил себя, когда держал телефон в руках в раскрытом чате с Оскаром, где, за все годы знакомства, никогда не было ни одного сообщения. И все время одергивал, ныряя с головой в проблемы, которые с удовольствием маньяка подкидывала его девушка.
Кейси. Кейси. Кейси. Когда они встретились, то она была той милой девушкой, которая плевать хотела, что он гонщик и у него постоянные проблемы со временем. Она могла примчать к нему в комнату ночью после тренировки, с огромным плакатом стоять на трибунах, поддерживая и крича абсолютно дикие вещи. Черт, когда-то Кейси была той, о ком Кейн мечтал и грезил. Но они выросли, мечтательность исчезла, романтика покинула отношения, а она все больше стала требовать и относиться к нему как к мешку с деньгами. Она куколка, вылизанная косметологами и специалистами. Она великая светская львица, рассекающая в обществе на дорогом авто и в новомодных шмотках. Ее бизнесы один за другим терпят крах, но ей плевать...тыл прикрыт, верно? И может ей в очередной раз стало скучно, поэтому из раза в раз их общение скатывается в скандал, битую посуду, расцарапанное лицо Кейна? Она требует покинуть спорт, ради которого Кейн, в принципе, дышал и жил. Она требует ребенка, хотя прекрасно знает, что он ей к чертям собачьим не сдался. Она требует. Требует. ТРЕБУЕТ. Там громко, так настойчиво, так...
Кейн в очередно раз убегает из квартиры и наворачивает круги по городу, чтобы просто проветрить голову и избавиться от звона в ушах.
Усталость жидким свинцом распространяется под кожей, заволакивает разум, взгляд. Управлять автомобилем становится все сложнее и лишь в долях секунд от аварии, Кейн осознает, что ему нужно остановиться. продохнуть, наполнить легкие воздухом.
Удар по тормозам, шины жалобно скрипнули по асфальту, оставляя черный трудносмываемый след. Торможение резкое, внезапное приводит к тому, что Кейн тяжело ударяется грудью, а затем лбом о руль. Боль отрезвляет. Сердце колотится громким набатом где-то в районе горла. А в голове кричат демоны хриплыми голосами. Лучше бы разбился. Исчез. Растворился. Все перестало бы давить в одночасье.
Экран брошенного на пассажирское сиденье телефона коротко вспыхнул. Мужчина перевел на него взгляд, а затем со стоном потянулся за ним, внутренне готовясь увидеть очередной поток истеричных сообщений от Кейси, но кроме них на экране высветилось имя старого знакомого. Он крутился уже не на треке, а высших кругах бизнеса, продвигая свой бренд и порой знакомя Кейна с нужными людьми.

Кейн пару секунд гипнотизировал взглядом строчки. Клуб. Шум, который заглушит мысли. Алкоголь, который выжжет эту свинцовую усталость. И, самое главное, особые комнаты, скрытые от вспышек папарацци и обязательств, где можно просто сбросить маску идеального парня и наконец выдохнуть.
Мужчина резко крутанул руль, перестраиваясь в левый ряд. Ему определенно нужно было выпить.

На пятом шоте Кейн ловит себя на мысли, что он не слушает знакомого примерно... с самого начала? После первого шота он просто купил бутылку текилы и наливал содержимое в две стопки со скоростью, будто там был не алкоголь, а вода, излечивающая все раны. Рот знакомого не замолкал, увлеченно вещал про новые контакты, контракты, логистику, проценты, но вся эта история растворялась в плотном, тяжелом бите, вибрирующем на коже и в грудной клетке.
Плевать на все.
Воздух в клубе был густым, сизым от сигаретного дыма и вейпов, помимо этого угадывались нотки дорогих парфюмов и пролитого на пол алкоголя. Но помимо этого тут четко, не скрываясь, наоборот выставляя напоказ бил по рецепторам шлейф чужого пота и секса. Плотно, проходясь маслом по телу.
Подобный коктейль запахов должен был отталкивать праведного мальчика Кейна, но впервые за долго время ему было хорошо. Свободно. Легко.
Здесь, в полумраке, среди вспышек разноцветного цвета, неоновых вывесок, было больше правды, чем в его вымученной, вылизанной до блеска жизни. Тут никто не строил из себя святых. Кто-то хотел секса -  и получал его прямо у стены в темном коридоре, без долгих прелюдий, обещаний и брачных контрактов. Кто-то хотел нажраться до беспамятства -  покупал себе алкоголя столько, что потом, не стесняясь, блевал за углом под неоновой вывеской. Никакого глянца, никаких фальшивых улыбок ради расположения спонсоров или удержания угасающей любви. Все пороки были обнажены, и эта первобытная правда пьянила сильнее текилы. Окружающим было глубоко плевать, кто он такой, сколько у него титулов и сколько нулей на его счету. Здесь не нужно было держать лицо.
Мужчина опрокинул в себя шестой шот, чувствуя, как по пищеводу разливается жидкий огонь. Жжение в горле окончательно заглушило звон в ушах, оставшийся после скандала с Кейси. Знакомый наконец отвлекся на какую-то брюнетку, освобождая Кейна от кивания болванчиком и изнасилования мозга фактами.
Наконец-то один.
Кейн прихватил со стойки недопитую бутылку текилы и лениво обвел взглядом толпу. Туман, пот, чужие липкие пальцы на бедрах. И посреди этого блядского цирка, в паре метров от себя, он наткнулся на до боли знакомый силуэт. Те самые широкие плечи. Та же высокомерная ухмылочка на все лицо. Издевательский, сука, взгляд лазурных глаз, который Кейн меньше всего ожидал и хотел увидеть в этот момент.
Окружение пошло пьяной рябью и слегка закружилось. Кейн тряхнул головой. Он уже был готов поверить, что текила окончательно выжгла ему остатки разума, но галлюцинация не исчезла. Наоборот, будто стала ближе, скалясь той самой звериной, ублюдской ухмылкой.
- Блять, Тернер, - Гонщик опрокидывает бутылку, жадно делая несколько глотков из бутылки. - Ты что, наделал своих клонов и рассовал по всем борделям города, чтобы окончательно доебать мне мозг? Какого хера ты тут забыл?

После Кейси, после ее выходок и угроз, поведение Оскара кажется не больше, чем детская шалость. Каприз разбалованного ребенка, который хочет привлечь внимание общественности. Дите, которое не знает слов "последствия" и "ответственность". Он просто делает то, что хочет. В этом он удивительно свободен, легок, ему плевать на всех, но одновременно с этим каждый день несется рука об руку с опасностью быть убитым.
Кейн не злиться на слова Тернера, лишь глаза закатывает и даже не улыбается. Просто молчит, просто смотрит, просто опять переводит взгляд в зал, где в дыме от сигарет и электронок танцуют люди. Плевать. Может и ему реальность подняться на второй этаж? Пойти на крайность и наплевать на все то, во что он верит?
Мужчина чувствует, как его руку берут, как что-то жидкое и холодное начинает течь по пальцам, затекая в микротрещинки и вызывая жжение. Но руку не одергивает, смотрит лишь с вскинутой бровью на Оскара, наблюдая за очередным концертом.
Наигрался, Оз?
Кажется да. Вновь убегает и Дрейвен может опять вдохнуть полной грудью, допивая содержимое бутылки и наблюдая некоторые за блядством, которое устроил Тернер в толпе. Нет, его не дергает то, что тот целуется так, будто все должны были смотреть и течь недотраханными девками. Нет, его не чешет, что Тернер ведет себя как Тернер. Кейн больше следил за мужиком, который терся вокруг этого недоумка. Притупленная алкоголем голова все еще пыталась считывать опасности. И мужчина был опасен. Пока непонятно чем, но взгляд, но переглядки с другими, жесты.
- Да похуй. Большой мальчик. Справится.
Пустая бутылка остается стоять на барной стойке, пока тело пошатываясь, не оглядываясь - хотя что-то шептало и хотело - взлетает по лестнице вверх, окунаясь в то, что некогда он называл бы лишним. Целует чужие губы, отдается чужим рукам, что-то чувствует, но как будто-то бы не то, да не так. В разуме странная мелодия, как заезженная пластинка, повторяется из раза в раз, даже тошнота кислотой подкатывает по горлу, но он лежит на странном диване, отдаваясь тонким пальчикам с красным маникюром, чтобы забыть весь стресс, забыть эти проблемы, забыть этот взгляд Тернера в конце и тогда в трейлере...
- Господи, - задрав голову, он стонет громко и девушка воспринимает это знаком продолжать, продолжая раздеваться и седлать бедра. Но это был стон разочарования в самом себе, в зацикленом на ублюдке, на которого он должен был срать с высокой колокольни. Ублюдок, который должен был стать для Кейна просто пустым местом, белым шумом, очередной галочкой в списке потенциальных трупов. Но вместо этого пустил корни куда-то глубоко под корку его мозга. И сейчас, пока чужое тело ритмично вжималось в него, Кейн отчетливо понимал, что все пошло по одному месту.
Знакомый появился из неоткуда, в глазах была видна тревога, а глаза смотрели куда угодно, но не на Дрейвена. Странно. Он сам позвал себя Кейна, а теперь строит из себя монаха в рясе, который никогда не видел голых баб.
- Что?
- Слушай, я знаю, что вы там друг другу морду красите каждый раз в черный, но дело пахнет керосином... - Парень выдохнул и сжал пальцами переносицу. - Тернера кажется накачали и уносят. Мне шепнули, что эти ребята левые...
- Блять! - тихий злой шепот и он сбрасывает с себя девицу.
Кейн будет говорить себе, что эта злость всего лишь злость за то, что ублюдки даже не проверили, кого хватают. Да, он будет злобно шипеть, натягивать штаны, застегивать ширинку, бросать злобный взгляд на любого и бежать вниз, перескакивая через ступеньки, потому что мчал выручать главного соперника в своей карьере. Потому что, если убьют Оскара, то станет скучно. Читает это мантрой, а сам мчит, выуживая у кого-то из местных полубалаклаву и натягивая на лицо. Хоть тут хватило мозгов, прикрыть лицо, если начнется мордобой.
- Эх, сосна доморощенная, стоять, - Кейн расталкивает липкую массу мокрых тел, приклеившихся друг к другу, чтобы побыстрее добраться до мелкой компании, которая утягивала невменяемого Оскара на плече. Тот болтался словно кукла и вряд ли понимал, к чему все идет. - Прости, головастик, но эта проститутка нужна мне самому. Не отработала еще смену. Мик, забери пожалуйста, этого невменяемого куда подальше. Мы с джентельменами поговорим.
Знакомый среагировал мгновенно, перехватывая слишком уж расслабленное Тернера. Но перед тем, как Оскара утащили из этого змеиного клубка, Кейн успел пройтись по нему взглядом. Сердце охватило ледяной тревогой. Оз был плох. Голова немного запрокинута, зрачки стали как две огромные угольные дыры, сожравшие радужку, на губах глупая - да, типичная ему - улыбка. Никакого контроля. Никакого привычного кошачьего изящества. Просто мешок с костями, который эти ублюдки собирались пустить по кругу или пустить на мясо. От этой картины внутри Кейна что-то окончательно оборвалось.
- Слышь, ты…
Дрейвен врубил ему снизу в челюсть, вкладывая в удар всю ту брезгливость и ярость, что накопились на диване этажом выше. Хрустнуло на удивление сладко. Второй попытался достать нож, но в тесноте клуба, среди потных, закинувшихся наркотой и алкоголем тел, охрана сработала куда ловчее, чем думал Кейн. Один из охранников перехватил запястье нападавшего, выворачивая сустав до хруста, и впечатал ублюдка лицом в край стойки. Они все еще пытались повозмущатся, получив по морде, даже пытались покачать права. Но через три минуты все было кончено. Один остался хрипеть на залитом пивом полу, второй растворился в толпе.
Тяжело дыша, с горящем болью в костяшках правой руки, Кейн взлетел по лестнице обратно на второй этаж. Он пинком открыл дверь в отдельную кабинку, куда Мик уже притащил эту незадачливого покорителя проблемных сердец.
- Выйди, - суетящийся Мик и плотный гул музыки клуба были отрезаны грохотом запирающейся двери,- Оз. Оз, блять, очнись, - мужчина крепкими пальцами бесцеремонно схватил за подбородок, поворачивая лицо к свету.
Кейн огляделся. На столе стояла неоткрытая пол-литровая бутылка воды, он в один шаг преодолел расстояние, схватил ее, открыл крышку и тут же вернулся на диван рядом с Тернером. Он пальцами зарылся в темные волосы, фиксируя голову Оскара, чтобы затем освободить их и надавить пальцами на челюсть, заставляя Тернера приоткрыть рот, и принялся силой заливать воду прямо в горло.
- Пей, сука. Пей, я сказал, иначе сдохнешь прямо здесь, - Кейн рычал, Кейн злился. Он игнорировал то, как Оскар начинал судорожно кашлять, захлебываясь, пока вода текла по его подбородку.
Кейну было плевать на его комфорт. Ему нужно было вымыть эту дрянь из его желудка и крови, заставить почки работать, вернуть эту капризную мразь обратно в реальность.

Лучше бы устроил вечеринку у себя дома. Лучше бы папарацци написали разгромную статью, что святоша пал и Кейси наконец-то бы выкинула его из жизни. Да, с гнусными статьями. Да, с расторгнутыми контрактами. Плевать. Было бы лучше, чем сейчас, когда он наблюдает, как этот урод еще смеет огрызаться, хотя буквально через полчаса был бы выпотрошен либо знатно изнасилован.
Оскар слаб, шатается, но прет танком напролом куда-то зачем-то. Он огрызается псиной - привычно. Он не слушает никого вокруг - все как всегда. Но почему-то сейчас для Дрейвена это словно выдернутая чека, осталось досчитать секунды и взорвется. Взорвется в яростном крике, в желании убить того, кого, как ему казалось, спас. Потому что нельзя быть настолько неблагодарным козлом. Потому есть у каждого человека пределы небезопасности, после которых стоит бежать. Хотя бы включать мозг, хотя бы чувствовать и отвечать за возможные последствия.
Оскар Тернер - катастрофа. Оскар Тернер - проблема и головная боль. Но каждый раз, по каким-то причинам, Дрейвен всегда оказывался на его орбите, летая вокруг, порой задевая, отлетая и вновь вращаясь. Их будто тянуло магнитами друг к другу, чтобы они столкнулись и вновь разлетелись в разные стороны. И так по кругу, и так всегда.
Звезда вечера вновь возвращается в комнату, пока Кейн устало потирает лицо руками. Кажется, что от алкоголя в крови осталось лишь легкая немота в теле, потому что разум, который он как раз и хотел заглушить, после драки работал на все сто процентов. Кажется, ему нужно вновь догоняться, чтобы забыть сегодняшний вечер навсегда. Кажется, все пошло по пизде ровно в тот момент, когда он согласился приехать сюда.
От Оскара воняет чужими телами, сигаретами, слишком сладким парфюмов и таким блядством, что Кейн морщится. Ему не хотелось прикасаться, потому что сейчас этот человек был словно в слизи. Гадкой, мерзкой, гнилой. Эта слизь - защитный механизм Тернера. Отвратительный, ужасный. Без перчаток не подходи. Но Кейн перебарывает себя и, похлопав по плечу, чуть приобняв, чтобы того не шатало, тащит вниз, сквозь толпу, кидая купюры бармену на расходы сверху, прямо таки выпадая из адовой ямы на прохладный воздух.
- Их нет. Можешь расслабиться, - почему-то Дрейвен смеется от самого факта, что эти обкуренные идиоты могли их поджидать у входа. Глупо, самонадеянно, долго. Смех вибрирует в грудной клетке, отдаваясь грудным, тихим звуком. - Вон стоит такси, ныряй.
Таксисты любят такие места. Пьяные, слабо соображающие люди - хлеб водителя, простоявшего полночи под заведением. Они с удовольствием подвезут любого, заодно устроив экскурсию по половине города, накручивая счетчик до вкусных сумм. И только утром человек поймет, что прогулка в клуб была по цене всей зарплаты.
Кейн нырнул в такси следом за Оскаром, чтобы, пристегнувшись, насильно зафиксировать голову пакостника у себя на плече. Это была не нежность, не забота, а холодный расчет и нежелание платить за химчистку двойную цену. А сейчас, укачиваясь быстрой ездой и кочками, черт его знает, что может выдать организм Тернера.
Кейси бесилась от квартиры. Она много раз поднимала вопрос о том, чтобы они съехали в какой-нибудь дом либо хотя бы пентхаус. Якобы в квартире с двумя спальнями мало место для двоих. Но для Кейна эта квартира была особенным местом, со своей историей, которая была важна не кому-то, а ему самому. Он купил ее на свои деньги. Сам. Без отца, матери, а за свои заработанные. Не съемная, своя. Его берлога, где было сделано так, как нравилось ему. Да, возможно, без того лоска и шика, что так хотелось девушке, но достаточно, если ты просто хочешь отдохнуть.
Квартира пахла деревом, чистотой и остатками женских духом. Тут осталось лишь одиночество и пыль от вывернутых шкафчиков - Кейси устраивала из каждой ссоры шоу. Теперь это его берлога. Только его.  Место, где не нужно было притворяться кем-то другим или соответствовать чужим амбициям.
Они ввалились внутри тяжело дыша и едва не задев плечом вешалку, на которой висели сумки и куртки. Казалось, что Оскар к этому моменту  уже окончательно превратился в податливый, горячий мешок с костями, который едва переставлял ноги. От него все еще несло чужим блядство и липким потом - как будто этот запах исчезнет от поездки в такси -  и этот запах казался настолько чужеродным в запахе дома и спокойствия, что Кейну хотелось тут же запихнуть Тернера в душ. Но он не настолько жестокий. Кейн не церемонился. Он дотащил тело до гостиной и практически швырнул Оскара на широкий диван. Тело упало в подушки с глухим звуком.
- Лежи и не отсвечивая, катастрофа ходячая, - проворчал Кейн, разуваясь и на ходу снимая с себя одежду, которая пахла не лучше, чем та самая катастрофа. Блядством, алкоголем и идиотизмом.
Он нырнул в спальню на несколько минут, прихватив с собой одежду для себя, для Оскара и набор полотенец, чтобы после еды тот мог спокойно смыть с себя остатки вечера. Кинув одежду Оскару, Кейн ушел на кухню, тяжело ступая босыми ногами по прохладному паркету. Щелкнул выключатель, заливая небольшое пространство белым светом. Нужно было что-то делать, чтобы занять руки и не пойти в гостиную просто придушить Тернера подушкой ради общего блага.
Ему нужно было вернуть этого придурка в чувство, выбить из его крови остатки той дряни, которой его накачали, а для этого требовалась правильная артиллерия. Никакого тяжелого, заплывшего жиром фастфуда, ведь печень Тернера сейчас и так работала на пределе, пытаясь расщепить гребаный клубный коктейль, и лишний жир просто вывернул бы его наизнанку. Кейн открыл холодильник, выуживая контейнер со вчерашним отварным рисом, туда же отправились пара яиц, пакет замороженных овощей и бутылка соевого соуса для порции необходимых солей-электролитов.
Точные, заученные движения немного успокаивали внутреннее раздражение. Капнув масло на сковородку, высыпал рис, разбил лопаткой, добавил затем два яйца и овощи. И только когда готовка подошла к концу, позволил себя быстрым взглядом оценить состояние пострадавшего.
Вечер официально пошел по пизде, план забыться и трахнуть девицу с красным маникюром провалился с треском, и теперь он стоял у плиты в три часа ночи, вытаскивая с того света своего главного соперника.
Выключив конфорку, Кейн переложил дымящийся рис в глубокую миску, прихватил из шкафчика чистую ложку и большую кружку с ледяной водой.
- Поешь, потом в душ и спать. Надеюсь, с ложечки тебя кормить не нужно, капризная принцесса?

Лежа в темноте, Кейн боролся со сном, прислушивался к звуку воды из ванной комнаты. Усталость тяжестью расходилась по телу после душа, где он наконец смог смыть с себя любое присутствие того блядства, что сегодня наблюдал, только после смог хоть немного расслабиться. Но не до конца. Как можно, когда в квартире, которая всегда была безопасным логовом, внезапно стал бродить дикий зверь. Тихий, порой ощетинившись, рычит, да огрызается. К счастью, пока не кусается. И Кейн выдохнул от облегчение тогда под струями воды, ругая себя, что припер к себе домой, хотя лучше бы снял номер и оставил того недоумка там.
Почему он решил привезти Оскара к себе домой?
Потому что тому требовалась безопасность, а номер не входил в топ пять по безопасности. Потому что четко знал, что дома у себя он сможет позаботиться о нем? Черт!
Кейн вновь бьет по кафелю, разрывая еле зажившие костяшки. Кровь мажет по светлой плитке, вызывая в гонщике очередной стон разочарования. Завтра он выгонит этого проворливого лиса и все вернется на круги своя. Да, он напишет Кейси, что он все решил, что он... Боги, он сделает это ради чего? Ради девушки, которую даже не любит? Но мама так радуется, когда они приезжают вместе.
Дрейвен вновь в сомнениях, поэтому призраком выходит из ванны и ныряет в спальню, надеясь, что гость найдет где поспать как-то сам. Гостеприимством это не назовешь, но и Оскар как будто бы не казался в этом доме гостем. Он, скорее, был незаконно проникшим в размеренный поток жизни Кейна.
Кейн моргнул, глаза на несколько мгновений закрылись больше чем на секунду. Казалось на миг, но прошло, пожалуй, несколько минут. Чужие руки бродили по телу, вызывая табун мурашек. Они будто знали как пройтись и где, чтобы стало приятно. Что? Кейн насторожился, хотя поцелуи на шее приятно щекотали и манили расслабиться и отдаться полностью.
Кейси так не делала. Что?
Перехватив шаловливую руку, схватив за вторую, он перевернулся так, чтобы оказаться сверху от "нападающего", чтобы рассмотреть в приглушенном свете Луны на того, кто посмел коснуться.
Лунный свет бледной полосой проникал в темноту спальни, освещая в полумраке лицо Тернера. Оскар растрепанный, еще теплый от горячего душа лежал под ним с таким странным для него выражением лица. Там не было страха, лишь удивление, вызов, что-то, что Дрейвен видел в этом человеке впервые.
Гонщик навис сверху, жестко зафиксировав чужие запястья. Разбитые на кафеле костяшки заныли от напряжения кожи, вновь разрываясь и пропуская кровь, но он проигнорировал эту боль, как игнорировал и жар чужого, абсолютно голого тела под собой. Он смотрел на Оскара сверху вниз с абсолютным, почти пугающим равнодушием. Лицо превратилось в холодную, застывшую маску, за которой пытался скрыть разрывающий все на своем пути ураган.
В мыслях борьба, ядом под кожей по нервам, повсюду - уйти из мотоспорта, разорвать контракты, обрадовать мать, что вечно печется, чтобы сынок не погиб, обрадовать Кейси. Все это циркулировало по веном сумасшедшим потоком, вызывая боль, лишая сил. Дрейвен смертельно, до воя устал от этой правильной, навязанной другими, жизни. Но парадокс заключался в том, что именно этот невыносимый, хаотичный, приносящий лишь катастрофы придурок под ним был единственным, кто заставлял его кровь закипать и давал чувствовать жизнь такой, какой она была. Оскар подстегивал азарт одним своим присутствием. Рядом с ним гонка переставала быть рутиной, она вновь обретала тот самый первобытный, сладостный вкус борьбы и триумфа, где победа вырывалась зубами. Понимание этого лесным пожаром выжигало внутри Кейна все.
Он медленно наклонился ниже, чувствуя глубокое дыхание Оскара на своем лице.
- Оставайся, - голос ровный, безэмоциональный. Он чуть ослабил хватку на запястьях Оскара, позволяя пальцам просто лежать на его коже, но не сдвинулся ни на сантиметр, продолжая удерживать парня под собой.  - Но у меня будет просьба. Следующая гонка... Дай мне ее выиграть. В последний раз.
Ему нужен был этот финал. Последний чистый глоток победы над своим главным соперником, прежде чем он окончательно позволит утянуть себя на дно.
Тишина в комнате стала удушающей, плотной, словно весь кислород в один миг выкачали. Кейн не ждал ответа. Ему не нужно было согласие Оскара, не нужны были его едкие комментарии. Дрейвену просто необходимо было озвучить это вслух - признать свое поражение, совершить сделку с собственной совестью, убить самого себя.
Взгляд Кейна скользнул по лицу Тернера, смотря, как лунный свет красиво очерчивает линию подбородка, как ровно и глубоко вздымается грудь. Голое, горячее тело служило напоминанием, от чего Кейн так усердно пытался сбежать в своей "правильной" жизни. Кейси пахла дорогими салонами, предсказуемостью и планами на семейные ужины. Оскар пах бензином, адреналином и опасным обрывом, за которым только пустота и ...
Гонщик медленно переместился, не поднимаясь, но чуть смещаясь в сторону, чтобы не сидеть на Оскаре в таком странной позе. Однако уходить он не собирался. Внутренний яд, заставлявший его думать об уходе из спорта, на секунду замедлил свое действие. Если это финал, если дальше его ждет лишь роль послушного сына и идеального мужа, то этот последний круг он обязан пройти на максимальной скорости. И Оскар должен быть там. Дышащий в спину, заставляющий выжимать из байка все до последнего винтика.
Кейн опустил голову ниже, утыкаясь лбом в плечо.
- Обещаешь?