САРЕТТА
( пряха )

деревенская целительница и повитуха ³⁵
[ fc: eleanor tomlinson ]
чародейка / эфлингтон / 21.09.1457

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ:
Кейдан — отец, мертв
Финола — мать, жива
Морга — старшая сестра, жива
Лекси - старшая сестра, жива
Дункан — старший брат, жив
Броди — младший брат, жив
Племянники и племянницы — много.

Она начинается в шуме природы и заканчивается в какофонии городской.  Ее дом — глушь лесная, для многих — непроходимая словно. Ее вечная чужбина — улиц лабиринт, где солнца из-за крыш не видать. Возможно потому город — словно железо для фей по сказаниям, да легендам— обжигающий, болезненный, непонятный, страшный.
До дома родного, глухого, вести доходят порой спустя годы. Да каждая весть та меняет быт и жизнь незначительно. Их жизнь — поля, скот, мед, да охота. Их дом  — щекочущие руки колосья, а ноги босые — трава. Их праздник — у костра бег под отзвуки барабафон, арф, флейт и смех. Их жизнь — вольница да тягости, о коих там вдали и не слыхивали. Как и о них самих. Как и о них самих. Да только потому они всегда дружны были. А некоторые — лишь больше еще.

Саретте 8 солнца круговорот пошел, когда нее подле лиса явился. Точнее, лис, коего Ивором звали. Луну спустя на порог к ним явилась та, кою она и ныне сестрой кличет. Ее она во круг ввела. И в круге том под песни, работу у прялки, словами, стихами, касаниями и плетениями учили они ее и друг-друга обрядам старым. В градах позабытым. Там под гомон людской и в домах из камня высоких под стук копыт и колес по брусчатке — творилось чарование сильное, тут непостижимое. Чарование, что силу из мир пьет, мир изменяет, да едва что возвращает. Лишь использует воздух, землю, ветра и пламя, истощая те. Здесь, в тени дубрав под звуки птиц  да журчанье ручьев Саретта знала истину их краем писанную. Чары есть то, что дают, дабы плату равную взамен получить. И так только духи лесные, что в шепоте ветра звучат, будут дружны, а не в обиде с ними. Силу им давать, зная, что взаимно то. Сестры учат ее, что жизнь есть круговорот. Что Бабка смерть придет за каждым, кому жизнь в Младенчестве своем дала. Сестры учили, что то есть вещей порядок. Но порой для равновесия его что зверю, что человеку помочь надо. У каждого срок свой. Его надо прожить. Его нельзя пережить.
Руки болят и в занозах, покуда с улицы в хижину дрова тащит, тепло сохраняя. По щекам слезы текут, пока дитя посиневшее к себе прижимает, матери его потерявшего отдавая, дабы та хоть раз взглянула на того, кого под сердцем носила.  Саретта сделала все, чему учили, да не спасла. На пороге у дома того сидя, рыдает она в плечо сестринское, пока та по голове гладит, да сказывает, что не каждого спасти можно, уготовано. Ивор рядом вьется. Скулит.  Руки лижет. С щек солены слезы собирает. От плеча сестры отлипая, девица в шерсть его зарывается.

«Не каждого дано спасти. Смерть за нас все решила. Биться с ней — себе дороже. Отпусти. И спаси тех, кому к ней рано»

Урок тот — праведный. Настоящий. Да только и годы спустя слезинка по щеке сползает, когда глаза остекленевшие приходится ладонью закрывать. И разницы нет — человек то или зверь. Каждый — живой. И каждый в какой-то миг умрет. Равны они, сколько бы в шелка и бархат города не рядились. Все равны. Не каждый, кто в злате и власти купает, жив и счастлив .
В ее доме кладка каменная, крыша соломой укрытая, да прутом плетеным под сводом укрепленная. Там — ягодами, травами, грибами, дымом пахнет. У окна, мхом обложенным, станок ткацкий и прялка стоят. В доме том у края деревни с двором скотным небольшим с 16 солнечных круговоротов она живет, ведя быт и хозяйство. Рядом куры кудахчут. В стойле конь верный ждет. Чуть дальше — пара ульев.  В деревнях ценят ее, любят. Да опасаются. А Саретте лес ближе. Там сила ее растет. Там — дом родной. Там все тропки знакомы, исхожены. В лесу она любого заплутавшего найдет. К ней идут за советом, разговором, лечением. Ей не монетой платят — то лишь блестяшка здесь бесполезная. Молоко, сыр, творог, мясо, шерсть, зерно, хлеб, гончарные и  кузнечные изделия. Она же травы, мед, варенье, корзины из прутьев плетеные да яйца дает. Но главное — шитье заговоренное, нитями при лунном свете расшитое. Платья да платки, что роженицы надевают. Игрушки из соломы сделаны, что детям в колыбельку кладут, сон и здоровье сберегая. О Саретте знавают в деревне родной, да соседних. В дверь ее с рассветом и в ночь глубокую стучат, а та, без вопросов, в седло или в телегу садится. Едет от хвори людей и скотину спасать. Потому что Смерть еще их не ждет. Тут напасть случилась и только. Старуха встречать не любит тех, кто гость пока незванный. 
Заговоры, наговоры, шепоты, песни. Мази из трав, да жира. Рисунки писанные углем, перетертым речным перламутром или травами. Нитки алые с амулетами на руку повязанные.
Их с сестрами зовут до того, как первое семечко в землицу упадет. Их зову последний стог серпом серпом срезать. А они его - лесу отдают, как жертву, благодарность. Они в лес уносят хлеб, молоко, яйца. Они в лес несут шерсть собачью и кошачью вычесанную, чтоб пташки гнездо утеплили. А о зиму — зерно. Они порой в глуши мясо оставят, дабы волк не оголодал, а шатун в деревню не пошел. Они — золой из костей жженных землю посыпают, подлесок взращивая новый там, где топором лес рубили. Они учат все, что поймано и убито использовать. В их домах — шкуры звериные, амулеты из костей, жилами одежды шитые. И только по таким законам жить привыкли они. Жить привыкла Саретта.
В глуши из чары не школой, а традицией и молитвой духам природы писаны. Руки складывая и на колени у ясеня древнего вставая ответы ищет она в пенье птичьем, возгласе зверином, ветра порыве. Лес зовет ее о колокольчики подвешенные в доме звеня, да птицу у окна посылая. И зверь ее тронет редко, порой сам к собрату своему ведя в беду попавшему.
Их жизнь — не баловство. Их жизнь — лишь то брать, что надобно, в ответ столько же возвращая. И по таким устоям, законам, каждый из них живет, да чтит их. И символом соблюдения закона сего сестры служат, что у края деревни живут только покуда сей баланс сохраняется.
Саретта дом свой не меняет. Ее опасаются. Ее любят. На каждый праздник в круг зовут, сказания, песни и перебор струн арфы слушая. Ее кликают, кода дите иль кто иной в лесу заплутает. К ней бегут, когда беда случится. Шутит чаровница, что для деревенских она как зверь лесной. Задобренный, но все же зверь, которого опасаются. Но оттого жизнь ее — вольница. Жизнь — распущенные волосы, да полет в седле через поле, пока руки крылами в стороны раскрыты. И смех звучит перезвоном родника-ручейка.
Вольница то. И лишь она ей люба.

СПОСОБНОСТИ И НАВЫКИ:
ДЛЯ ВСЕХ: умелая целительница, травница. Отличит в лесу дурные травы, коренья, грибы, ягоды от благих.
Знает множество троп в родном краю и не заплутает
Ухаживает за скотиной, пчелами, землей
Ладно готовит еду, снадобья, мази
Варит пиво и медовуху
Отменно шьет и ткет
Умеет печь сдобное, делать варенье
Хорошо играет на арфе и поет
Рисует, но толком не пишет — знания из уст в уста передают
Плавать умеет, но на глубину заходить опасается
Хорошо держится в седле

ДЛЯ ЧАРОДЕЕВ:
1) чародейка, степень не получала никогда;
2) целительница
3) лес;
4) пес Ивор (похож на ирландского волкодава)

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:
Гримуар больше походит на альбом с рисунками, где подле тех самых рисунков и засушенных трав находятся ей лишь понятные символы. То не шифр. Просто так ей удобнее.
С собой всегда на поясе носит серп с белой рукоятью.
Дома прячет от глаз прочих нож, коей именует атаме
В творение чародейства, что в сути своей от обычного для прочего не отличается, опирается на древние традиции и верования
Кроме кур дома держит коня Кусаку
 
Об игре:
Давайте напишем сказку, что понравится нам обоим

ПРИМЕР ПОСТА

Абердин - город серых камней, каждый из которых видел столько, что умей он говорить - историй бы хватило на целую книгу. Так может сказать сказать человек. Но не ведьма или колдун. Особенно Файрн. Потому что камни говорят. Надо лишь коснуться их рукой и задать точный вопрос. Иначе плата за рассказ будет слишком высока. Голоса камней и старого дерева звучат в голове песнью старинного инструмента. В них мудрость помноженная на степенность, отчего их хочется слушать. Они лишены спешки, лишних эмоций. А еще они - учтиво держат дистанцию и, расставаясь с благодарным слушателем, не стремяться сказать что-то еще. Возможно поэтому мир вещей ей был… более близок. И особенно книг, что в руках почти пели, стоило их коснуться. Тяжелые книги с кожаными переплетами и пергаментом, что все еще то и дело хранит яркость гравюр, коим не один век. Катрис помнила, с каким восторгом смотрела на них снизу вверх. Таких величественных и недосягаемых, стоящих в шкафах из темного и сокрытых за стеклянными тяжелыми дверями. Кажется… еще тогда она понимала, что свяжет себя с книгами. Текстом, что сокрыт в них. Потому что в них мудрости больше, чем в пустословии тех, кто желает занять тишину хоть чем-то. Лишь бы быть замеченным. И голоса эти тем громче, чем больше вокруг людей. Возможно поэтому она никогда не любила большие праздники. Возможно поэтому так ценил то, что была пташкой серой среди пестрых красок.
Гуляние, посвященное летнему солнцестоянию - яркое. Оно наполнено светом и цветом. Запахом вина, табака, трав, еды и пряностей. Голосами, музыкой, подошвами и голыми стопами, что отбивают ритмы в танце. Людей вокруг много. Людей разных. Их голоса разные по громкости. Их запахи, смешанные с духами, то оглушают, то проносятся флером рядом. Они случайно касаются, порой не извиняясь, или ж намеренно тянуться приветствовать, отчего внутри ненадолго - паника. Но Катрис все еще Маккензи. И, выпрямляя спину она улыбается уголками губ, то исполняя небольшой книксен, то протягивая руку, сокрытую темно-синим в тон юбки атлсом перчаток. Юная леди была учтива. Юная леди была улыбчива. Юная леди держала спину, выслушивая речи. И, найдя в толпе глаза, она лишь чуть кивая, после смотря ненадолго наверх. Немного. Еще немного и со звуком хлопков и танцев, что становились тем ярче, чем больш солнце клонилось к закату, она уходит. Исчезает тенью, идя по маршруту, что был известен.
Доходя до машины родителей, Катрис радуется даже отчасти, что брат настолько кем-то увлечен, что не видит ее. Открыв багажник стащенными запасными мамиными ключами, она забирает портфель, что казался из-за размера почти школьным. Зато вмещал все, что было нужно… им. Закрывая багажник нажатием кнопки, девушка идет назад. И даже чары не нужны, чтобы проскочить мимо всего. До неприметной двери, выводящей на лестницу, что вела в старые комнаты прислуги. Но ей нужно выше. И еще выше. По узким коридорам вверх. Туда, где пыльно, темно, пахнет чем-то трухлявым и то пищат мыши, то пролетают птицы, нашедшие убежище под этой крышей. Вытаскивая припрятанную палку крюк, Катрис цеипляет вначале люк, а после и лестницу. Снимая перчатки, она касается руками старого дерева, за годы службы отполированного ладонями и стопами, поднимаясь туда, где ее никто не будет искать.
Закатное солнце пускат тени по просторному и достаточно высокому помещению, в котором пыли столько, что Катрис тихо чихает, чем пугает, судя по шорохам, мышей. Улыбаясь в этот раз искренне, она идет вперед. Туда, где под полиэтиленовой пленкой спрятаны два кресла, а под покрывалом - старый круглый стол из дубового среза, покрытый лаком пожелтевшим, но все еще дающим видеть кольца дерва. Туда, в дальний угол, где приходиться наклоняться, но через старую балку перекинут фонарь. Щелкнув парочку тумблеров в щитке, дабы пустить по сети ток, он слышит мелодичный почти гул, после которого уже можно включить лампу, что озаряет их уголок. Стаскивая пленку и плед, ставит на пол портфель, позволяя погрузиться в приятную рутину. Термос с кипятком. Чайник. Две чашки. Блюдца. Ложки. Пакет листового молочного улунга. Первый чайник - больше промывка, что выливается в пластиковую бутылку, убирая пыль с листьев. Вторая же, спустя 30 секунд разливается по чашкам. Привычно - она касается второй кружке, дабы чай не остыл и сохранил. Стягивая с ног туфли на каблуке, так же спокойно забирается с ногами в кресло, распуская собранные в высокий пучок волосы, украшенные лентами. Мотая головой, Катрис дает волосам упасть на плечи, и достает из портфеля Сильмариллион в красивом переплете. Перебрав страницы и найдя нужное место, она открывает книгу на нужной странице и спустя миг, словно исчезает из этого мира и для него. Глаза бегают по строкам, пока покрытые порезами о страницы пальцы аккуратно их перелистывать, создавая один из немногих звуков, что нарушает тишину этого места звук. Тихий шелест, что был тут осторожным гостем. И она и шелест тут - гости, что терпеливо ждут появления еще одного человека. Которого узнают по шагам и встречают легкой улыбкой, кивком и взглядом, что указывает на чашку чая.
Она не любила компании. Но она все еще оставалась человеком, который без нее бы погиб. Просто в выборе этой компании приходится быть избирательнее. Или - верить случайностям, что то и дело - едва ли случайны.