Это место не было их домом изначально. Но стало. Тепло, какой-то странно успокаивающий запах трав и редкое поскрипывание половиц под ногами. Здесь жило какое-то странное, но бесконечно пленительное ощущение какой-то безопасности. Настоящей. Всеобъемлющей. Помогающей, закрыв глаза, расслабиться. И, имея свой безопасный угол, собираться после вместе, улыбаясь искренне, а не натянуто. Не сразу… Но теперь только так.
Смотря внимательно на эту кухню, Зефир невольно вспоминал, как, не послушав и желая помочь, хватался за что-то обжигающе горячее. Как случайно рассыпал муку. Но почти всегда после это становилось смехом, а не чем-то постыдным. Это место, как и всё в доме, хранило так много воспоминаний, важных сердцу, что мысли о них помогали снова и снова успокаиваться. Даже когда от волнения дрожали ноги, а сердце хотело выскочить из груди. Это была его абсолютная точка спокойствия. И, кажется, не только его.
Посмотрев через плечо в сторону комнат, парень улыбнулся, радуясь тому, что пока у него все еще есть время. О том, что удастся вернуться раньше, он предупредил только «ба», попросив всё прочее сохранить в тайне, оставив сюрпризом. Пробираться в комнату максимально тихо, чтобы не скрипнула ни одна половица, было эпизодом из «Миссия невыполнима». Но всё вышло. Вышло тихо оставить тяжелые чемоданы и пустой уже чехол. Вышло переодеться в любимую домашнюю одежду. Когда он выходил и кинул взгляд через плечо, закрывая дверь в свою комнату, в соседней не было слышно ничего. Не услышали или не проснулись. Или только сделали вид. В любом случае… Кухня сейчас была от и до его, и на ней выходило хозяйничать в этот раз, не оставляя уже после себя хаос. Всё было аккуратно. Да только руки все еще чуть подрагивали, когда ноздри щекотал столь знакомый аромат.
Панкейки. Малиновый джем. Малина. Рядом — мед и кленовый сироп.
Стоило прикрыть ненадолго глаза, чтобы снова увидеть, услышать, почувствовать касание маминых рук. Как она поправляет волосы, убирая пряди за ухо, и, улыбаясь самой красивой улыбкой на свете, рассказывала о чем-то. О чем угодно, а Зефир каждый раз боялся вздохнуть в такой миг, опасаясь пропустить что-то особенно важное. Потому что важным было всё. И то, как терпеливо она учила их читать. И то, как помогала снова и снова подниматься после падений на склоне. И то, как впервые удалось полететь, научившись кататься на велосипеде. Эти воспоминания — кирпичики, каждый из которых сделал их именно такими, какими они есть. Они были поддержкой и опорой друг друга, а сестра… У нее были мамины глаза. Парню до одури хотелось сделать всё возможное и невозможное для того, чтобы в них как можно дольше не угасал огонек жизни. И чтобы жизнь эта была полна радости, каждый раз заставляющей словно само солнце или пламя плясать в глазах самого дорогого для него всю жизнь человека.
Движения, несмотря на мысли, спокойные, выверенные. Нет слез, что глупо текли по щекам, когда впервые готовил это блюдо без маминых подсказок. Осталась только никуда не пропадающая грусть, что накрывала каждый раз, когда ноздри щекотал запах малины. Эта грусть была разной. В любом случае от нее каждый раз сжималось сердце. Особенно теперь. Когда вокруг так безопасно и не надо делать вид, что он сильный, решительный, способный. Подающий наибольшие надежды и пример для остальных. На него равнялись, а чтобы было на что ровняться, результат должен был быть лучшим. Ноги все еще болели, были забиты после бесконечных уже, казалось, спусков в Winter Park Resort. Он должен был быть в Колорадо еще 3 дня… Но умеет вовремя отпроситься ради важных моментов. Зефир пропустил свой, нет, их выпускной. Но обещал Йен, что будет на вечеринке. И смог быть.
Снимая со сковороды предпоследний панкейк, парень слышит, как открывается, как и всегда чуть поскрипывая, дверь. Улыбаясь счастливой и глупой улыбкой, начинает чуть в ускоренном темпе вытаскивать тарелки, рядом немного меда или кленового сиропа, малиновый джем, ягоды, часть из которых уже украсила тарелку. Достав еще две небольшие, сразу ставит их на стол, проверяя, насколько получилось подготовить «сцену». Висящую на крючке в прихожей спортивную куртку. Приставленные к стене лыжи. Зеф хотел сделать сюрприз, но не пугать. Совершенно не хотел пугать, а потому всё же дал хоть немного времени на подготовку, осознание. Перестав уже вслушиваться в звуки, переворачивая последнее угощение, парень уже не ждал ничего. Знал, что по спине пойдут в нужный миг мурашки. И знал, что после них можно будет повернуть голову.
— Доброе утро, гостья из Венгерберга. Тебе 3? Или как всегда 4? А может, вовсе всю тарелку?
Вся попытка быть серьезным мгновенно разрушается. Потому что нельзя оставаться таким, наконец-то понимая, что он дома. Правда дома. Дом – это не место. Это люди и ощущение. А рядом с самым близким и дорогим для него человеком Зефир никогда не мог быть слишком долго серьезным. Быстро убрав в сторону последний панкейк, выключив комфорку и убрав сковородку, парень раскрыл руки. Он знал, что ему даже не надо говорить о том, насколько он скучал и был рад. Всё говорил его по-собачьи преданный взгляд, полный той самой от и до искренней любви, на которую многие люди были уже не способны. Чуть улыбнувшись, ненадолго Зеф прикрыл глаза. Потому что знал и понимал. Теперь он правда дома.

В этом мире, много, слишком много того, что называют невозможным бредом и выдумками. Выдумками, что прощались детям. Но не взрослым. А именно ими они становились. Только выдумками все это никогда не было. Только слишком сложно объяснить иначе ту связь, что была между ними. Рядом. На расстоянии. Открывая глаза порой не от своих кошмаров, Зефир тяжело дышал и глупо шептал, что рядом. Открывая глаза от не своих кошмаров - бесшумной тенью скользил в другую комнату, ложась рядом и переплетая пальцы. Потому что так всегда спокойнее. Потому что так же, когда становилось страшно и ему - она была рядом. Его ноги дрожали, словно у олененка в свете фар, до тех самых пор, пора хрупкие, но сильные руки закрыли глаза. Слова не нужны. Они необходимы другим.

Здесь хватает взгляда, касания. Здесь - дыхание и сердце, что стучит в одном ритме, плевав на порой километры и даже - континенты. Потому что в этом мире может поменяться все. Но не то, что они есть друг у друга. Что они - часть друг друга.

Ее голос - сонный, недовольный. Ему не надо смотреть, чтобы знать, как она двигается, как жмуриться, как потягивается. Но он смотрел. Жадно, словно в любой момент у него это могли отнять. Смотрел, желая сорваться с места на встречу. Но этот миг чуть растянул, наблюдая за тем, как в глазах, в которых античное золото танцует с шоколадом, появляется новая эмоция. И лишь услышав имя, он смог выдохнуть.

Дома.

Шаг вперед. Подхватить. Прижать. Прокрутить. Смеяться и крича этим всему миру, что сейчас нет никого счастливее него. Потому что рядом - родные руки, родной запах, родное тепло. Родная. От и до. Кусочек его ровно настолько, насколько он - кусочек ее. От этого щемит сердце и, зажмуриваясь, ненадолго Зефир подается ближе, словно проверяя реальность на прочность. Настоящая. Настоящая. Утыкаясь лбов лоб, парень держит ее, словно та и вовсе ничего не весит из-за всех нахлынувших эмоций, позволяющих делать то, что иначе не получалось. Нужно меньше секунды, чтобы они дышали снова в одном ритме. Дома. Дома. Дома. ДОМА. Он дома.
— Нини...
Голос дрожит и дрожи этой парень не прячет совершенно. Потому что это вообще не нужно рядом с ней. Нини… его родная, его любимая, его самая нужная.
– Никакого обмана! Я говорил, что Рождество наступит раньше и повториться дважды.
Вздергивая ненадолго подбородок, Зефир смеется, расслабляя шею. Смеется и глупо блеет, пока руки тормошат его из стороны в сторону. Блеет и смеется, давая опору, пока то нужно. Отпуская, чувствуя движение в теле. Йеннифер была рядом. Обижался, дула губы. Но рядом, рядом, РЯДОМ. И остальное не важно совершенно.
— Ты тоже меня не обманешь, говоря, что нужно только 2! Но я виновен, моя златоглазая госпожа. Встаю на колени, каюсь, готов заплатить любую цену.
Театральным жестом склоняясь ниже, Зефир улыбается, но ненадолго пружиной собирается, словно чувствуя свой не свой страх. Желая подскочить, обнять, спрятать. Дать почувствовать, что все хорошо и безопасно. Они не могли друг другу лгать. Никогда. Он замечает дрожь в голосе, и титанических усилий стоит не сорваться с места. Нини сильная. Она справится. Она умеет справляться без него. И это каждый раз заставляло его сердце трепетать и почти вылетать из груди от странной, щемящей гордости, радости, грусти одновременно. Вот и в этот раз сестра улыбается, а парень лишь сейчас расслабляет плечи.
– Тебя тоже.
В голосе заметна дрожь, которую не прячет. Смотря долго в дорогие глаза, Зефир с улыбкой перехватывает тарелки, чуть теплое молоко и несквик с “горячим шоколадом”.
— Только звезды и скучали? И сколько упало? 7? Меньше? Черт, надо было наверное е…. ТИХО, ТИХО! Ошибку признал! — прячась за руками, парень смеется, а после смотрит исключительно с нежной улыбкой. — Ну все, так все.
И там было правда все. Про поездку, автобус. Как Джорджа снова укачало, и как Сидни снова слушала отвратительную попсу, воняя бесконечно сладкими и приторными духами. Как снова хотели требовать доплату за лыжи, ибо “не сезон”. Как смешно и с пеной у рта – он даже сам изобразил – у стойки кричал инструктор, но в итоге добился провоза чехлов бесплатно. Насколько не вкусной была еда в самолете. Как они кидали монетку, распределяя кто с кем будет. Ненадолго повисает пауза, и в смущении Зефир смотрит в сторону, кусая губы. Ему даже говорить не надо, чтобы поняли, с кем именно он жил эти бесконечные почти 2 недели. Тодд. На расстоянии вытянутой руки. И настолько же недосягаемый. Спрятав ненадолго лицо за двумя руками, парень трясет головой и снова уходит в рассказ. Как всегда с эмоциями, пародиями, почти мизансценами. Стараясь рассмешить, порой ухватить все внимание. Отвлекая, пока с хитрой улыбкой подсовывает угощение за угощением. Радуюсь каждому огоньку в глазах, что превращали их в солнце. Его солнце.
— … в общем, под конец уже мы двинули на этот ледник еще засветло ногами. У меня плечи отваливались уже от лыж - клянусь, они тяжеленные ровно настолько, насколько жесткие. И тут стало вставать солнце. Такое… красивое, еще темное. Понял, что не смогу больше. Совершено.
Поднимая взгляд, Зефир долго смотрит в глаза Йеннифер, давая понять — им обоим эта разлука невыносима. Каждый раз. Каждый раз даже если на новую тренировку  или соревнования он уходил широким шагом – домой бежал. Бежал гепардом, мчал со скоростью звука, нет света. Потому что ни один из кубков в комнате не был и не будет дороже ее нежной улыбки.
— Это все еще 2?
Заканчивая свой рассказ и допивая какао, наливает в кружку чуть остывшее молоко и добавляет две ложки несквика. Стуча ложкой, парень не пьет. Ложится на стол, смотря на сестру снизу вверх по собачье преданным взглядом.
— Ба прислала фотографии. Ты на выпускном была такая… неземная. Такая… невероятная. Прости, что не был рядом. Мне очень, очень, очень жаль, — до боли кусая губы, Зефир смотрел в это золото не скрывая вины, боли, грусти. Не сразу растягивая губы в улыбке, он не прячет абсолютной нежности и протягивает руку ближе, желая как можно скорее снова переплести пальцы. — Эйден опять нажрался, как свинья, и его мама потом писала про отравление морепродуктами? Нини, пожалуйста. Расскажи.
Аккуратно и с трепетом гладя руку, он слушал ее с улыбкой, не пряча ни одной своей эмоции. Прятать их всегда было преступлением. Он смеялся, грустил, пугался, дразнился, боялся рядом с ней на все 100, нет 1000 1e_ Потому что иначе не мог, не хотел, не умел. Этот как дышать — забудешь как — сгинешь. Снова и снова улыбаясь уголками губ, Зефир слушал ее внимательно, не пропуская момента. Ни одного. Потому что это - кусочки истории, что будет их, даже если они не рядом. Истории столь дорогой, что голос подает только после того, как повисает тишина большая, чем необходимая для вдоха. Даже эта тишина между ними звучит так, как не звучит с другими.
— Франческа… Ее предложение о вечеринке в силе? Ты хочешь туда пойти?
Его глаза снова внимательные, а брови чуть хмурятся, выжидая ответ. И готовясь принять безропотно и без споров любой из них. Потому что каждый из них - правильный. От и до.

Ей, кажется, было больно и обидно. Она улыбалась, слушала. Но глаза… Зефиру хотелось бросить все на свете, чтобы оказаться рядом. Боги, как же сильно он хотел оказаться рядом с ней. Держать за руку. Пить пунш, зачерпывая из огромной тары и смеяться. Смеяться, танцевать. Шутить, дергая друг-друга за рукава и тыкая пальцами. Но жизнь. Эта, порой, чертова жизнь, что звучала так, что выбора словно нет вовсе. Эта зима – возможный выход в сборную. Попытка. Смотры. То, к чему он шел годами. С тех самых пор, как мама, помогая снова и снова вставать, учила кататься на лыжах. Когда наливала какао и подливала кленовый на вафли. Зефир был счастлив, когда делил это с ними. Нини и мамой. Он был в ужасе, когда, сжимая кулаки и быстро становясь взрослым, мальчишкой выкапывал сестру из снега, считая каждую минуту и секунду. В обратном порядке. И каждый миг был слишком быстрым. Каждый миг становился все быстрее и быстрее. А хотелось – медленнее. Ему было мало Йен. Всегда мало. Ему было больно, что она грустит. Ее улыбка – солнце. Без нее стало холодно.
— Ох… Он и трезвым невыносим. Стоп, что? – отставляя в сторону стакан, Зеф подается  ближе, всматриваясь в глаза и лицо. — Все хорошо?
Платье. Красивое. Как и сама Нини. Платье лопнуло, как лопался пузырь, в котором они были рядом, вместе. Парень до боли кусает губы, чувствуя нарастающую вину. Он прячет лицо за руками, вспыхивая до ушей, когда слышит вопрос. Потому что он… прошибает. Заставляет сбежать и спрятаться. Но сестра единственная, от кого никогда не получалось что-то скрывать и не хотелось. Вовсе не потому, что это было невозможно. Это казалось самым неправильным в жизни.
— Я сомневаюсь.
Едва слышный шепот. Шумно выдыхая в ладони, он чуть опускает их, открывая глаза, в которых страх и волнение танцуют бок и бок.
— Он мой друг… И… если там ничего… Вдруг этим все закончится? А нам… НИНИ!
Расслабившись, Зефир упускает миг, когда она быстро хватает телефон. Когда вводит пароль, который знает – они оба знали каждый из них, но не лезли без повода — и летит. Взлетает по лестнице, словно это не ступени, а дорожка с легким наклоном. Парень мчится, но сестра — стремительная лань. Какая же она… потрясающая и быстрая.
— НИНИ! Не надо!
Руки тарабанят в дверь, что явно подперли. Ушли слышат, как с той стороны звучат смешки. А потом давление пропадает и в комнату Зефир влетает почти кубарем, падая. Смотря на сестру снизу вверх, парень вспыхивает до ушей, видя не только отправленное сообщение. Видя появляющиеся точки. Черт, черт, черт, НЕТ! В глазах – обида и капли злости. В глазах страх. Открывая и закрывая рот, парень сжимает кулаки, смотря внимательно на сестру. И, встав, делает рывок, без объявления войны.
— НУ ВСЕ!
Заскакивая рядом на кровать, он не старается дотянуться до телефона. Бесполезно. Его руки тянутся к бокам, начиная… щекотать. Щекотать, зная, где и как надо коснуться, чтобы срывать даже не смех, а визг. Отчего-то все это — помощь. Помощь в том, чтобы сбросить это пробивающего его напряжение. Зефир надеялся, что это поможет и Йеннифер. Надеялся, подставляя бока для месте и извиваясь ужом, смеясь до слез и смешно брыкаясь. Наделся, хватая подушку и нанося удары до тех самых пор, пока не послышался треск. Пока по комнате не разлетается пух. Тишина перемирие. И смех. Громкий, заливистый, заразительный. Падая с кровати, что стала их побоищем, парень заливисто смеялся, не в силах успокоиться. Из глаз текут слезы. Руки подрагивают, а сбитой дыхание все никак не восстанавливается, заставляя шумно дышать ртом. Поворачивая голову, Зефир смотрит в самые родные и любимые глаза на свете.
— Нини… ты же знаешь, что я тебя люблю и обожаю?
Это и тихо и громко. Это и немного шутка, и абсолютная истина. Всегда истина. В глазах – обожание, капли страха, тоска, грусть. Протягивая руку, он хочет, чтобы их пальцы сплелись. Смотря на время, он с улыбкой стаскивает стулья. Покрывало. Прячась в их мире. В их и только их кусочке во вселенной, где не будет чужих. Шторы - закрыты. В темноте одеял на получившемся “шатре-небе” – звезды. Проектор - чуть шумит. Словно поскрипывающие колеса, но этот звук слишком родной. Ближе – дыхание. В унисон, но другое. Хочется обнять. Хочется надышаться, но это никогда не получится. Хочется бодать плечо и утыкаться в него, лишь сейчас начиная успокаиваться. Заземляться. Зефир был счастлив. По настоящему он был счастлив исключительно в этих рука. В этом запахе. С этим сердцем у уха.
— Я скучал по тебе. Очень, очень, очень сильно.
Снова тихий шепот. Сжимая сестру сильнее, парень нежно улыбается, смотря на нее сквозь ресницы. Выдохнув, с хитринкой щурит глаза.
— Ты же не будешь против, если я и в этот раз рвану в “машине сопровождения” на ваши маршруты? Вы выбрали их? Расскажи. Пожалуйста.
Его глаза – снова чуть горят. Он хочет и ловит каждое слово. Потому что эти кусочки важны. Потому что видеть, как Йеннифер, счастливая и по уши в грязи, рассказывает, как и в какую лужу они забрались, потому что вытаскивать их, застрявших и завязших… Это необходимо. Ее улыбка и счастье — теплое солнышко, что греет. Греет сквозь года и расстояния. Всегда будет греть. Потому что ее он хочет и любит слушать часами. Потому что каждое это мгновение - бесценно. Но его мало. Потому что секунды - все больше, больше и больше ускоряют свой бега. Зачем? Почему? Почему они такие злодейки?
— Йен… давай за это лето попробуем и сделаем все, что откладывали на завтра, м?
Смотря на нее теплым взглядом, Зефир ненадолго переводит взгляд на звездное небо, что, скользя по складкам, искажалось, становясь… их небом и звездной картой.
– Смотри. А там опять получился сруший медведь.
Пихнув в плечо, указывает пальцем на растянутое созвездие большой медведицы и тихо смеется. На время смотреть не хотелось. Потому что важными были исключительно эти секунды в Одеялии. И ее слова.

Слова всегда имеют смысла больше, если между людьми связь глубже. Слова полны эмоций, веса, дыхания, интонаций, ощущений. И это всегда больше чувствуется здесь, в Одеялии. Где нет лишнего. И есть только они. Прижимая ближе, Зефир с силой обнимает сестру, стараясь забрать ее страх, ее опасения. Дать силу. Потому что сам с ужасом для себя понимал страшную, леденящую до ужаса истину. Они становятся взрослее. Им надо научится быть рядом, не быть абсолютом в жизни друг друга. А ему было… страшно. Страшно, что нельзя будет больше так легко и просто добраться до родных рук и открыть собственные. Весь мир там, вне этой принадлежащей им страны, казался то и дело слишком злым. Но они взрослеют. А время бежит все быстрее. Но даже так, есть одна истина.
Они всегда будут друг у друга.
Тяжело вздыхая, Зеф не бьет, но чуть щекочет, потом извиняясь гладя сестру.
– Я не знаю, Ни…
Смотря на телефон и этот короткий ответ, парень снова смущается и краснеет. Потому что в этом коротком рубленном ответе весь Тодд. Потому что когда это важно, он говорит мало. очень мало. Неужели… От это мысли тревожно, потому что вспыхивает до того тлеющий уголек надежды.
– НИНИ!
А теперь летит подушка. Смотря на сестру строго, Зефир закатывает глаза, щелкая челюстями в воздухе.
— Мой снежный барс просыпается только на склоне. В остальном я просто мяу.
Смотря то на звезды, то на телефон, он все же улыбается. И, прежде, чем его выпнут из комнаты, сам бежит навстречу рукам, обнимая крепко. Почти до боли. Обнимая и мягко бадая носом в волосы.
– Твоя счастье, мое счастье. И… Нини, прошу, помни, ты красивая и неповторимая звездочка. Так что сожгли придурков, что вбили тебе в голову мысль, что ты не такая. А я уничтожу оставшийся после этого пепел. Без следов.

На вечеринке – много звуков, цветов, запахов. Словно маленький он, в отчасти простых джинсах, майке и джинсовке, смотрится словно чужим тут. Особенно рядом с сестрой, что выглядела… роскошно. Как и всегда роскошно. И Зеф говорит ей это. Смело. В лицо. Не скрывая восторга. И стараясь не испортить прическу шлемом. Мотокуртка висит в коридоре, пока шлемы спрятаны в кофрах мотоцикла. Не быстрого, но надежного и удобного. Это могло быть крутым… Но это было во-первых удобно и доступно. Парадокс, ему нравилось бормотание двигателя. А тут… там, где гремит музыка, было так неуютно, что взгляд бросался на дверь. А потом он там заметил Тодда, отчего резко повернул голову в сторону.
Здесь. О боги, правда здесь… неужели… Неужели.
— НИНИ!
Снова чуть прикрикнув на сестру и дернув ее за руку, парень теряется, когда Тодд так близко. Когда смотрит на него внимательным взглядом. 
– НИ!
Та уворачивается легко. Читая его открытой книгой, она ураганов и карнавалом теряется среди людей, пока ему хочется провалиться сквозь землю.
— Так… это… она написала?
— Ага.
Между ними тишина. Неловкая и тяжелая. Она прерывается долгим выдохом. Парень, стоящий напротив него, капитан их команды, зарывается рукой в волосы и смотрит на него внимательно.
— Идем. Тут шумно.
— Ага.
Они теряются в этом доме у лестницы, где неожиданно тихо, хоть и проходной двор. Прижимаясь спиной к стене и смотря себе под ноги, он никак не может начать разговор. Они не могут. Звук бьющейся где-то посуды заставляет вздрогнуть их обоих. Повернув головы к его источнику, они смотрят после в глаза друг другу. Ошибка. Потому что потом идут слова. По капле. Маленькой капельке. Признания. Неуверенные. Не смелые. Истощающие. И получающие ответ и поддержку.
— Я думал… мне казалось, что…
— Мне нравятся только девушки?
— Угу.
— Хм. Значит я достаточно хорошо не палился.
Взгляд. Смех. Смех, что сбавляет напряжение, позволяет начать шутить. Позволяют расстоянию сократиться. Сокращаться все больше. До тех пор, пока она не исчезает.
Зефир никогда не пил алкоголь. Губы Тодда, кажется, были именно им. Немного горькие от сигарет и сладкие от вишни, они плавили его, словно солнце топит лед. Чуть напряженный, он расслабился в этих руках, вслух соглашаясь и, не замечая, как обстановка меняется. Как они остаются наедине. Как дверь и щелчок замка отрезают их от шума там и остаются только они. Они. Касания. Мягкий шепот на ухо. Касания к голой коже. Вскрики. И стоны, от которых голова кругом и мысли пропадают. Парень распался на кусочки, теряясь в этом мире. И собираясь только в этих руках, что прижимали к себе и гладили нежно.
— Все хорошо…
Шепот. Тихий. Нежный. Уверенный. так похожий на тот, что касался ушей, когда было страшно смотреть на открытый перелом. Тогда Тодд, видя в его глазах ужас, притянул ближе, отворачивая от ноги и пряча лицо на своей груди. Тогда Зефир понял, что капитан их команды не просто красивый, и что даже он не просто нравится ему. Сейчас Тодд тоже прижимал его к груди. Сейчас Зефир понимал, что правда его любит. Шрам на ноге кололо не от боли, а дорожек из поцелуев, что, кажется, оставят следы.
Черт… А может он поторопился? Может… показал, что это не чувства, а… доступность?
Стало страшно. Стало мерзко от самого себя.
— Зеф?
— Прости… я… проверю, как Йен… Она любит приключения. А там много не из наших и сильно старше… Я… пойду.
— Зеф!
— Прости… Я вернусь. Правда.
Ложь.
Собираясь быстро и еще быстрее, парень дрожащими руками не сразу выбирается из комнаты. Краснея до ушей и не зная, куда себя деть, он слетает с лестницы, забегая на кухню и подставляя голову под воду. Что… что… что… тело незнакомо болело. Голова кружилась. Кожа горела от касаний и поцелуев, что были, кажется, везде. Ему было хорошо. Ему было стыдно. Хотелось спрятаться. Хотелось… вернуться. Глаза метались по комнате в поисках знакомой макушки. И не находили ее.
Страх за сестру помогает собраться мгновенно. Разрезая толпу, словно нож мягкое масло, Зефир взглядом сканирует комнату за комнатой, лицо за лицом. Сканирует, в итоге находя сестру. Сканирует, замечает то, как на нее смотрят. Смотрят голодными шакалами, что почувствовали доступную добычу. Ему всегда легко было отличить “нравится”, “хочу”, “желаю” и “жажду”. Это даже не эмпатия. Это что-то глубже и не до конца понятное ему. И, смотря на этого незнакомца, он не чувствовал ничего, кроме угрозы для сестры. Потому что вместо сестры этот, нет, эти ублюдку видели доступность. Йен красивая. Веселая. Яркая. Потрясающая. С ног до головы мокрая. Пьяная. Йен его сестра. И он не даст ее в обиду.
Делая вдох и сжимая кулаки, парень специально идет так, чтобы задеть плечом ублюдков. Кинув на них холодный и убийственный взгляд, даже не замечает, что те испуганно вздрогнули. Важнее оказаться рядом с сестрой, взяв ее за руку.
Вся решительность и злость пропадают. И рядом с ней он снова - растерянный, взъерошенный, немного испуганный и покрытый краснеющими пятнами. Словно олененок.
— Йен, идем.
Он тянет ее. Мягко, но настойчиво. Даже если ему и хотелось - о боги, хотелось? - снова оказаться в объятиях Тодда, безопасность сестры важнее. Может они покатаются немного по городу, придут в себя и вернуться. Но сейчас тут не безопасно. Прочь. Надо уйти прочь.
— Одень мою мотокуртку. Там холодно.
Снова ненадолго твердость. Снова - растерянность.
— Не домой. Чуть покатаемся и вернемся, хорошо?
Ловя руку и сплетая пальцы, Зефир чуть улыбается, а после дрожит. Это решение кажется правильным. Тогда почему его убивает предчувствие, что случится что-то плохое?

То и дело сложно понять, где начался страх одного и закончился страх другого. Особенно годы почти стерли границу. Все это - полутона. Но их чувствовать… Легко. Очень легко. И почему-то не свой-свой страх прошибал всегда сильнее.
Еще недавно Зефир не понимал, почему ему стало настолько резко и необходимо сбежать. Да, там был страх. Боги, каким странным сейчас казалось собственное тело. Эта странная ломота, растерянность, словно даже боль. Но этот страх, точнее даже неловкость больше, и рядом не стояли с тревогой. Тревогой, что обрела свою форму и суть, как только он увидел сестру.
Нини…
Кто. Посмел?
Внутри злоба вспыхивает. Она – адский огонь, что выжигает вокруг все. Сжимая зубы до скрипа, парень смотрел на каждого вокруг теперь взглядом сорвавшегося с цепи травленного зверя, который хотел только одного - вырвать глотку каждому. Каждому, кто посмеет подойти хоть на шаг к сестре. Ему хотелось найти тех, кто это с ней сотворил. Хотелось вцепиться в глотку и вырвать ее медленно, смотря на то, как захлебываются в крови. Мысли странные. Мысли пугающие даже его самого. Мысли, от которых сбежал, остановившись и теснее прижав к себе Йеннифер. От нее пахло страхом. Страхом, который хотелось весь впитать в себя прикосновениями, чтобы страло проще. Потому что перестать быть способным управлять собой - всегда страшно. Потому что это до одури больно и страшно - понимать, что не можешь двигаться.
Ему нельзя было оставлять ее одной. Нельзя.
Или… можно? Но он был обязан почувствовать это раньше?
Зефир запутался. Но сейчас, он должен быть сильным. Ради нее.
— Ни, – вначале тихо и до одури нежно. Аккуратно убрав прядки за уши, он посмотрел сестре в глаза, чуть кусая губы. — Ну…
Хватит повернуть в другую сторону шею, чтобы стали видны алеющие уже пятна на шее. Ему было так… странно и так хорошо. Буквально несколько минут назад. Йеннифер было слишком страшно. И это было важнее. Сестра, скорее всего, поймет все без слов. Она так легко его всегда понимала. Такая… сильная. Старшая. Путеводная звездочка, что словом и делом порой ледоколом пробивала путь. Он восхищался ей. Он любил ее. Нет ни одного слова, что могло бы описать, насколько он ее любит. И сейчас, кутая ее в свою куртку, Зефир снова обнимал ее, крепко прижимая к себе. Давая опору. Защищая от всего этого оказавшегося таким злым мира. Прочь. Им надо прочь. Проветриться. Уехать туда, где безопасно. Если необходимо - вызвать скорую. И не навлечь этим в том числе беду на остальных. Прочь. Там, где можно будет побыть вдвоем.
— Все одеяльно.
Тихий шепот на ухо, пока медленно, но уверенно, он ведет их прочь, на улицу. Там где воздух не пахнет алкоголем и сигаретами. Где можно немного побыть вдвоем. Прижимая к себе снова сестру, Зеф гладил ее по голове, мыча заглавную тему из человека-паука и чуть раскачивая. На каждое слово сейчас он только мычанием соглашался, давая выговориться. Наполнить пространство голосом и этим вернуть ощущением контроля.
– Мы найдем самый лучший сырный вставить нужное в этом городе, звездочка.
Сказав это тихо, парень мгновенно напрягся, когда почувствовал взгляд. Слова сестры только помогли выцепить фигуру. Тодд… и правда был недоволен. Растерян. И немного зол. Он сжимал в руке забытую им в спешке там id карту, что выпала, кажется, из брюк. Черт. Крик сестры вообще не режет уши. Этот дельфиний  визг привычен настолько, что стал еще одним маркером - все в порядке.
— Паркер…
В голосе капитана команды немного злобы. Но речь сестры выбивает у него почву из под ног.
— Да, я Парке… Боги, Йен, хватит читать фанфики, мангу, манхву или что ты там читаешь? Мы не в омегаверсе.
Чуть зарычав и закатив глаза, он выдохнул, внимательно смотря на Тодда.
— Что… да что тут вообще происходит? Ты понимаешь, насколько все это сейчас странно? Ты рванул, словно бежал стометровку, хотя…
— Хватит! Да, было. Да… Ррр, я… я… я даже не знаю, как про это говорить. 
— Вот ИМЕННО. Говорить! Ты понимаешь, что это важ…
— Есть то, что важнее.
— Зеф? Ты… Серьезно?
Речь прекращает сестра. Ее голос такой… слабый. Убить. Как ему хочется убить тех, кто с ней это сделал. Услышав вопрос сестры, Зефир поднял взгляд, смотря с холодной решимостью. Но в этих глазах буквально выплясывал танго страх.
— Нет.
Мягко уведя за собой Йен в сторону, он отошел от нее впервые только чтобы завести мотоцикл ключами, что покоились как раз в одном из карманом куртки. Технике надо было разогреться. С мягкой заботой Паркер помог сестре застегнуть лучше куртку, плотнее подвязав рукава и подтянув ремни. Какая же она… хрупкая на вид и сильная внутри.
— Подожди. Я вернусь и помогу надеть шлем, хорошо? Никуда не уходи.
Посмотрев в глаза, ненадолго, но он уходит, чтобы подойти к Тодду, который смотрел на него все больше с раздражением.
— Паркер…
Быстрым движением Зефир почти выхватывает свою документ и только потом расслаблятся, снова позволяя себе быть напуганным и растерянным.
— Ей что-то подсыпали. Предупреди других. Они не наши. У одного тату под глазом. Если ей станет лучше, мы вернемся, наверное… Но поедем скорее всего домой. Как она захочет.
Смотря некоторое время в сторону, на выдохе, парень подается ближе и крепко обнимает Тодда, зажмуриваю глаза.
– Мы поговорим. Обещаю. Я… слишком за нее переживаю. Пока.
Зеф не ждал ответа. Вернулся назад. Вновь решительный. Собранный. Сильный.
— Готова? Прости, мы испортим твою дизайнерскую прическу. Фоточку для Vogue сделать успела? Ой, уже нет.
Одев мягко и аккуратно шлем на Йен, он улыбается ей с нежностью, отвешивая неощутимый сейчас щелбан. Лишь после натягивает собственный. Садиться, давая забраться важному пассажиру, и аккуратно едет в сторону их любимой бургерной. Той самой типичной американской. 24/7, с красными диванами, огромными бургерами и дико сладкими молочными коктейлями с навершиями из взбитых сливок и шоколада или m&m. Его езда сейчас - аккуратная и плавная. Никакой музыки. Никакого лишнего движения и звука. Состояние сестры было важнее, чем собственное. Такое… странное. Непонятное. Растерянное. Где-то там начинает драть изнутри страх, что… что в целом прийти сюда было ошибкой. Что он подверг сестру опасности. Что… что первый же честный разговор с Тоддом привел к тому, к чему привел. Боже. Да как же так…
Взгляд в зеркала позволяет заметить машину такси, что неторопливо, но приближаясь к ним, двигалась следом. Возможно везут еще одного такого… пассажира. Чуть повернув голову, на красном сигнале светофора, Зефир проверил внимательно сестру и мягко поправил ее хватку, чтобы та была крепче. Перекресток был пуст. Но даже так, по старой привычке с места он тронулся не сразу, давая завершить какому неспешному или придурку маневр. Все было тихо…
Тогда почему так… тревожно?
Это что-то странное. Какой-то словно голос. Время… оно послушно остановилось, замедляя свой бег. Время, патокой текло, но не сохраняя мгновение. А словно давая насладиться последним. Без фар. Словно без тормозов. По накатанной. Не то фургон почты, не то кого другого - спасибо, что не фура. Но он несся. Несся к ним. К ней. Нет. Нет. Ни за что. Ни за что. Чуть в сторону. Не лоб в лоб.
Проснись. Поверни руль. Жми тормоз. Дай не шанс, а жизни.
Проснись. Проснись.
ПРОСНИСЬ ЕБЛАНИШЕ!
Сжимая до боли руль и понимая, что уже ничего не успевает, среди темноты Зефир вдруг видит нить. Судьба. Вероятность. Немного. Совсем немного. Дать им шанс, левая рука поднимается в движении слишком быстром, по сравнению с тем, насколько медленным было время. Изменить. Дать шанс.
За любую плату. Даже большую. Дайте ей жить. Дайте ему защитить ее. За любую плату.
Нити… странные. Тепло холодные. Имеющие вес. Словно голос и разум.
Они дали коснуться. Они изогнулись. Они приняли плату.
По коже словно разряд тока. Волосы встают дыбом. Внутри ощущение, что все теперь будет хорошо. Глаза закрываются.
Визг тормозов. Удар. Не то полет, не то размазывание по асфальту.
Но она будет цела… Он сможет ее защитить.

Предчувствие шевелилось, словно насекомое, заползшее под кожу. Оно чесалось. Заставляло чувствовать собственное тело и кожу такими чужими, что хотелось их содрать. Оно было назойливее камара. Оно чесалось сильнееукуса. Оно – дрожь и сомнения, что берут верх перед каждым стартом.
Что если?
А какое это имеет значение, если дальше ничего нет.
Больно. Больно. Больно. Больно. БОЛЬНО. Как же это все больно. Больно. Но если болит - значит жив и человек. Как же хотелось перестать чувствовать. Но “глупцом”, в противовес инстинктам и желаниям, упертым горным бараном он вцепился в жизни. Прыгал по отвесной скале стене вверх, к свету. Свету, что жил в глазах сестры. Рядом. Она рядом. Он чувствует ее. Чувствует, даже когда словно не дышит, не живет, не существует. Видит почти со стороны. Она делает то, что делал он. Она справляется. Ей не хватает сил на себя. Еще немного. Еще немного.
Заберите еще больше. Но пусть она будет цела. Пусть она будет жива. И, если то возможно, живым и способным защитить хотел оставаться и Зефир.
—- Паркер… Паркер. БЛЯТЬ СУКА ПАРКЕР. ПАРКЕРЫ! ВЫ СЛЫШИТЕ? 911… ДА СРАТЬ ВАМ ДОЛЖНО БЫТЬ КАК МЕНЯ ЗОВУТ! Я НЕ МОГУТ УСПОКОИТЬСЯ! У МЕНЯ НА ГЛАЗАХ УМИРАЮТ ДВА ЧЕЛОВЕКА…. Так, так. ПАРКЕР 1 И ПАРКЕР 2. ДЫШАТЬ! ДА Я НЕ МОГУ НЕ КРИЧАТЬ. Сейчас.. Сейчас…. Так… адрес, я же говорил уже…
Голос Тодда - далеко и близко. Он заставляет улыбнуться. Он позволяет с трудом но дышать. С трудом, но открыть глаза. Чтобы держать взгляд на сестре. Дышит. Жива. А то, что внутри словно пусто - не страшно. Совершенно не страшно. Страшнее - закрыть глаза и не открыть. И он не закрывает. Открывает снова и снова до тех самых пор, пока не слышит ор сирен машины парамедиков. И закрывает только тогда, когда не к нему, но сестре подходят специалисты. Теперь не страшно. Теперь она в надежных руках. Теперь можно уходить в темноту, в которой непривычно холодно. И пусто.

Больно. Грудь словно сдавливает стальной саркофаг, а само тело - вкатано катком в асфальт. Не хотелось ни двигаться, ни открывать глаза. Но надо. Надо НАДО. Запах - знакомый. Неприятный. Медицинский. Рядом назойливый писк аппаратуры. Почему?
Больница. Сестра, что теряет сознание. Сестра…
— ЙЕН!
Почти вскакивая с кровати, Зефир падает на нее и стонет от боли. Больно. Как же больно. Зажмуривая глаза и тяжело дыша, парень пытается сделать то, что делал каждый раз, когда они были далеко, но казалось, что близко. Нащупать ниточку. Схватиться. Почувствовать.
Больно. Жива.
Лишь после этого расслабившись, со стоном растекся по кровати, почти теряя сознание. Дверь открывается слишком громко. После тишины вокруг суета, голоса. Вопросы. Все калейдоскопом крутиться перед глазами, вызывая дикую боль. И когда появляется пауза, Зеф, кажется не впервые, повторяет свой вопрос.
— Йен… Йеннифер Паркер. Моя сестра. Она жива?
Это беспокоило больше. Больше чем то, как страшно становилось от взгляда на свое тело. Больше, чем шрамы - а они будут. Больше, чем, возможное сотрясение. Лишнее. Лишнее. Откуда-то знал – справится. Сможет. Встанет. Спорт это всегда про падать и вставать. Но сестра… Это важнее.
— Где. Моя. Сестра.
В голосе - незнакомая сталь. Незнакомая жесткость, от которого у самого по коже мурашки.
— Палата номер 25-1…
— Когда я смогу ее увидеть?
— Мис…
— Когда. Я. Смогу. Ее. Увидеть?
Девушка врач выглядит растерянной, выбитой из колеи. Что-то лепечет про сроки. Но в итоге вдруг словно чуть меняется и становится… послушнее? И почему от этого так болит голова?
— Мне что-то ей передать?
— Да. Что я цел. И скажите все, что случилось с ней и о ее самочувствии. Не по бумажке. А так, как скажет она.
Кажется, должны были быть еще процедуры. Но не важно. Не важно. Важно снова касаться незримой нити. Передать тепло. Передать капельки страха. Боли. Но главное – тепло и опору, чуть приправленные виной. Это важнее. Насколько же это важнее всего остального. В том числе боли в теле, из-за которой невозможно встать и нормально двигаться.
“Я жив. Правда жив”
Не надеясь на ответ. Но повторяя снова и снова, почему-то зная - услышат. Поверят. Поверят… И, получив весточку, смогут успокоиться.

Стук каблуков - громкий, если не громогласный. От этой женщины за милю веяло богатством и властью. Взгляд ее глаз впивался в каждого и не терпел нет. Перед такими всегда все двери открываются сами. И такую нельзя остановить, если та ставит цель. А цель эта была. И была поставлена слишком явно.
— Кем вы приходитесь пациентам?
— Моргана Ферзен. Бабушка по материнской линии. Обоим повысить качество палаты к вечеру.
Смотря на нее сложно поверить в то, что это именно бабушка. Но ей нельзя перечить. И двери открываются сами. Темные карие глаза почти мгновенно впиваются в девушку, что лежала на койке. Медленно наклоняя голову, женщина не смотрит - пронзает тело, смотря почти под кожу. Смотря и пробираясь дальше. Глубже.
— У тебя ее глаза…Но в отличие от нее есть талант. Для первого использования дара это почти приемлемо. Правда это почти убило. Контроль и резерв сил едва ли есть вовсе, – моргнув, Моргана перестала давить силой, что клубилась вокруг почти что ощутимой дымкой. Карие глаза впились теперь именно в лицо девчонки, что все больше заслуживала не более, чем прочерка. Но услышать мнение было важным. – Если есть вопросы, рекомендую воспользоваться возможностью их задать здесь и сейчас. Выбирай их с умом, если он присутствует в твоей голове. Хотя в этом все больше сомневаюсь, учитывая отказы. Дам подсказку. Этот мир гораздо сложнее, чем тебе кажется, и полон того, что непостижимо уму обычного человека. И обычным человеком ты не являешься. У меня мало времени и есть задача гораздо важнее. Так что докажи, что хоть чего-то стоишь.
Едва моргая и складывая руки на груди, Ферзен порой поджимала губы. Она уже почти не надеялась на то, что Это будет хоть чего-то стоить. Но давала шанс, за который можно было ухватиться. Единственный.